Алискины выкрутасы - история из жизни



Она дотла легко сгорела, пустой мольбы не издала

И в смертном огненном сиянье его любовью прокляла...

Скука этого странного мира порою напрягала, и в моменты сильнейшего напряжения отчетливо чувствовалось, что я здесь проездом.

Мама, ты, наверное, смеялась бы надо мной, хотя скорее смогла бы сделать вид, что понимаешь всю глубину царившего во мне смятения. Так проще, так легче быть хорошей матерью. Но сейчас мне некому рассказать, ты ушла слишком далеко, туда, откуда никогда не возвращаются, а я все так же стою и машу тебе рукой в смутной надежде когда-нибудь снова увидеть.

Позитивный взгляд на мир был одним из условий, которым я старалась следовать. Улыбаясь смотреть вокруг приятнее, хотя чаще всего это лишь очередное вранье, причем самой себе. Ты сильная, ты счастливая, ты можешь все!

Работа помогала отвлечься от внутреннего дискомфорта, какой-то гулкой пустоты в душе. Я люблю свою работу, хотя женской ее не назовешь, и именно за это еще больше люблю. Начальник отдела информационной безопасности — еще полгода назад звучало для меня почти райским песнопением, но теперь я уже свыклась.

— Арина, отбываешь в отпуск? — нахмурился заместитель. Олегу не нравилось оставаться за старшего, раздражало быть ведущим, он предпочитал оставаться ведомым и в спокойствии писать свои программные шедевры.

— Да, — бодро улыбнулась ему я, — море и солнце сделают из меня добрейшей души человека.

— Начальник даже в теории редко бывает человеком, — съязвил он. Мы хорошо знали друг друга, и к его подколкам я давно привыкла. А он давно привык к разъяренной стервозной фурии, в которую превращали меня местами обстоятельства, а местами сжатые сроки проектов. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что он, чуть ли не единственный сотрудник в отделе, привыкший к этому.

— Олег, проверь еще раз часть, сделанную Игорем, найду дыры — голову оторву, — отдавала я последние распоряжения. Моя должность, конечно, не предел мечтаний, но я так долго желала ее, что чувствовала себя почти счастливой. 'И, потом, это ведь начало плавного и спокойного взлета', — подбадривала себя я.

Замученный отдел попрощался со мной нестройным хором голосов, в некоторых сквозило с трудом прикрытое облегчение. Работать с Олегом проще, я это знала. Женщина начальник — глупо, смешно и оскорбительно, как заявил один из подчиненных в первую неделю после моего назначения, протягивая заявление об увольнении. 'Особенно когда все члены команды мужчины', — с усмешкой подумала я, и с деланной легкостью поставила подпись. А потом последовала бессонная ночь и море слез, пролитых в многострадальную подушку. Тогда впервые захотелось стать как многие — женой, мамой, домохозяйкой, спрятаться за широкую спину сильного мужчины и выглядывать оттуда в случае крайней необходимости, но приступ гомерического хохота вперемешку с солеными каплями прервал эту идиотскую мысль.

— Нет, не ты это, Арина, не ты!

До дома решила прогуляться пешком, машину забирать со стоянки не хотелось, все равно в ближайший месяц она мне не понадобится. На самом деле ехать к морю я не собиралась, оно стало только достойной легендой для сослуживцев. Не люблю море, точнее, жару, его сопровождающую. Загар ложится на мою бледную кожу омерзительным цветом вареного рака, даже если обмазаться с ног до головы самым мощным средством от загара. Сходит же эта краснота несколько дней, и кожа снова приобретает привычный бледно молочный цвет — 'как у красавиц с картин венецианских мастеров' — говорила мама. Смешно, хотя все нормальные матери считают своих дочерей красавицами.

Я же себя, напротив, такой никогда не считала, хотя временами отражение в зеркале мне нравилось. Все-таки сочетание зеленых глаз и натуральных медово-рыжих кудрей редко встречается. Мужчины частенько обращали на меня пристальное внимание, но добираясь до глаз, резко отворачивались. Всегда любила эту особенность. Ни разу в жизни не встречала человека, способного выдержать мой взгляд. Иногда меня это забавляло, иногда раздражало, а в некоторых ситуациях даже помогало. В школьные годы, смущало и пугало.

— Твои глаза, они как будто не принадлежат тебе, их зелень выглядит как часть чего-то чужого..., — выпалил как-то сосед по парте, устав уклонятся от моих навязчивых вопросов.

Прогуливаясь по оживленным улицам, я размышляла о том, как приятно будет очутиться в стране, где вероятность встретить знакомых стремительно приближается к нулю. Алиска, лучшая подруга, долго и шокировано смотрела на меня, узнав, что я еду в Швейцарию одна.

— Ты собираешься отдыхать или смотреть сухие достопримечательности финансовой столицы мира? — Отдых для Алиски ассоциировался только с шумными веселыми компаниями, поближе к жаркому солнцу или, в крайнем случае, с романтическими поездками вдвоем, которые, как ни прискорбно, чаще всего заканчивались разбитым сердцем, причем сердце было ее.

— Вот именно, еду отдыхать, и Цюрих не входит в мой вояж. Начну с Женевы!

— Одна? Что ты там одна будешь делать?

— Мне никто не нужен, хочу спрятаться ото всех как медведь в берлоге. Считай, что у меня зимняя спячка.

— Зимняя спячка в разгар осени? Да и Швейцария для берлоги великовата, тебе не кажется? — подруга скептически хмыкнула.

Я расслабленно лежала на кушетке после продолжительного рабочего дня, шевелиться не хотелось, Алиска только что накормила меня своим фирменным салатиком.

— Алис, ну чего пристала? В Швейцарских Альпах, кстати, очень многие любят кататься на лыжах.

— Ты не умеешь кататься. Хотя...

— Хочется просто побыть одной, подумать, о жизни, как бы банально это не звучало. Знаешь, иногда мне кажется, что я что-то пропустила. Поворот не туда. На большом перекрестке занесло не в ту сторону. Ну, а часть меня осталась на этом перекрестке и ждет, пока я вернусь и сделаю правильный выбор. Нужно только понять, где именно я не туда свернула и как вернутся на тот перекресток.

Подруга задумчиво прислушивалась к моей внезапной откровенности, пропуская пряди своих шелковистых тяжелых волос сквозь пальцы. Я редко радовала ее подобными высказываниями, и теперь с удовольствием наблюдала за реакцией.

Вот Алиса была действительно красива. Гладкая загорелая кожа оттенялась черными блестящими прямыми волосами, которые спускались до плеч. Синие глаза горели огнем неутихающей жажды жизни. Мужчины не боялись ее как меня, они льнули к ней, зачарованные теплом ее улыбки и мягкой женственностью, излучаемой каждой клеточкой тела. Даже сейчас на фоне своей кухни в простых голубых брючках и с ободком в волосах, она была бы предпочтительнее для любого мужчины, чем я одетая в дорогой костюм и с качественно выполненным, хотя и легким, макияжем.

— Думаю, если я продолжу эту витиеватую мысль, то ты применишь все связи и посадишь меня в психушку, — вздохнула я.

Алиска скривилась от резких нот, сквозивших в моей фразе. Она была начинающим, но уже вполне приличным клиническим психологом. И часто на примерах своих разношерстных пациентов пыталась мне объяснить что-то вроде сложных перипетий между сознанием, подсознанием и конфликтом внутреннего я. Часть слов были мне не понятны, но истина скрывалась где-то рядом, как точно подметили создатели одного из телесериалов.

— Можешь продолжать. Это довольно интересно, — спокойно проговорила она.

— Еще скажи: 'Вы хотите поговорить об этом?', и я рухну на пол.

— Ариш (так я разрешала называть себя только ей), ты всегда была странной, и я никогда не пробовала тренировать на тебе качество психоанализа, дохлый номер. Просто пойми — у тебя все замечательно. Ты успешный человек, хороший специалист. Ты руководишь мужчинами и ловишь кайф от этого. О внешности вообще можно не говорить, ноги от ушей и аристократические черты лица. Ну чего тебе не хватает? Самодостаточная, красивая двадцатисемилетняя девушка, любима и любишь, — выпалила она, на одном дыхании, образцово-показательно улыбнувшись. Ей казалось, что мои, характерно треснувшие по швам, отношения — повод для зависти, хотя в серьез она, конечно, не завидовала.

— Нет, не люблю, и ты лучше всех знаешь об этом, и не надо начинать.

Неспешно прогуливаясь по шумному городу, я тихо прокручивала в голове тот разговор. В этом месте было бы, наверное, подобающе поковыряться в ране и пострадать о моем бывшем. Но раны не было, а соответственно, страданий тоже. То ли я такая пустышка, толи в книгах безжалостно врут о великих чувствах и буйстве эмоций.

Моего недавнего полубога звали Алексеем. Мы в течение долгих двух лет были вместе или просто для меня этот срок казался невероятно огромным, растянувшимся, словно на целую отдельную жизнь. Нам было удивительно хорошо вдвоем с самого начала, тихо, спокойно, умиротворенно, словно в коме сказала бы я сейчас, хотя тогда все эти ощущения представлялись мне идеальными.

Листья шуршали и цеплялись к шпилькам моих любимых сапожек, а я все думала, как странно порою складывается жизнь. Мы с Алексеем были невероятной парой из тех, о которых говорят, что прожили долгую и счастливую жизнь душа в душу, воспитали кучу детишек-ангелочков и умерли в один день. Как уравнение без неизвестных. Его спокойный характер и наполовину немецкая кровь очень грамотно смягчали острые углы моей неустойчивой и местами агрессивной натуры. Я могла беситься и бить посуду, а он смеялся и ждал, пока мои эмоции перекипят и спокойно осядут на дно мятущейся души, и я была ему за это благодарна. Кровь текла по нашим венам с разной скоростью. Моя, казалось, пускалась в такой быстрый бег, что временами жгла изнутри все тело, ну а его настолько плавно двигалась, что мерзла еще на пути к холодным пальцам. Нам было интересно друг с другом, было о чем поговорить, чем заняться. Все входящие данные идеальны, вот только на выходе идеал попахивал могильной плесенью. У меня было ощущение, что мы давно, очень давно женаты, и вместе готовимся к встрече со старостью. И я не выдержала. Все знакомые говорили, что я идиотка, и что вот именно за таких как он, выходят замуж, но это было уже неважно.

Дорога домой заняла гораздо больше времени, чем обычно. А в объятьях такой приветливой и родной квартиры я быстро заснула с книгой в руках.

Порою чувствуешь, что все окружающее тебя только дурной сон, и лишь заснув, понимаешь, что провалился в истинную реальность.

Мне снилось, что я сижу на крыше высотного дома, свесив ноги вниз. Ночной город горел подо мной миллионами огоньков. Я отчетливо чувствовала пронизывающие дуновения ветра, свободного от ограничений на такой высоте. Туфель сорвался и упал в далекую пустоту под ногами. Сразу стало страшно оттого, что не видно, где заканчивается здание, и начинается асфальт улицы. Вдруг из-за спины послышался тихий вкрадчивый голос:

— Чего ты здесь сидишь, глупышка? Один шаг и ты уже летишь.

Я вздрогнула. Обернуться на голос не было сил, я слишком испугалась.

— Боишься? Не стоит. Прыгай, ты не упадешь, ты же умеешь летать.

Голос бесполый, жуткий. Ему бы подошло тело монстра из комиксов. Кто-то очень хотел довести меня до самоубийства. Голос я не узнавала, но в нем звучали знакомые переливчато-вкрадчивые нотки. Я, кажется, слышала не этот, но подобный голос давно, очень давно.

Окаменевшими пальцами я вцепилась в край высотки, не желая слушать настойчивые и пугающие внушения. 'Я слишком люблю жизнь, она слишком приятна и дорога мне'.

Голос за спиной все продолжал упрашивать, постепенно приходя в бешенство от моей непокорности.

— Ты можешь это сделать, я знаю. Ты сделаешь это для меня. А если нет, то я помогу тебе, — голос сорвался и заревел. Одновременно я почувствовала сильный толчок в спину и полетела вниз.

Хотелось кричать от сковывающего страха, но кричать я не могла, даже пошевелить губами была не в состоянии. Воздух свистел вокруг, упиваясь моим свободным падением. Нервы, натянутые до предела, казалось, рвутся как струны перетружденного инструмента. А высотка все не заканчивалась, серо, маяча, справа, словно бесконечная стена, растущая из ниоткуда. Дико хотелось упереться ногами во что-нибудь твердое или зацепится за здание, но на нем даже окон не было, не дом, а просто монолит из бетона. Я продолжала падать все ниже и ниже, и внезапно пролетела мимо огромной надписи, выбитой на постройке чьей-то сумасшедшей рукой. Язык был мне не знаком, зато даты, стоящие ниже, повергли в дикий, всепоглощающий ужас. Затуманенное страхом сознание медленно обрабатывало всю увиденную информацию, пока я стремительно и бесконечно падала в никуда. И тут пришло понимание — меня столкнули не с высотки, это был чудовищно огромный погребальный памятник, а, следовательно, там внизу подо мной находилась могила, для которой он предназначен...

Я закричала и услышала громкий звук, вырывающийся из горла. И тут почувствовала опору под ногами. Неутихающий крик захлебнулся в море бешеных эмоций. Резко опустив взгляд вниз, я с облегчением поняла, что не упала на страшную могилу, а просто зависла в воздухе. Вздрогнув, проснулась на собственном диване.

Дыхание сбилось, глаза застилали слезы. Пальцы, вцепившиеся в подушку, свело судорогой.

Медленно и глубоко выдохнув, разжала кисти.

Кошмары мне снились чрезвычайно редко, хотя сны я видела постоянно. Сновидение оставалось все еще таким реальным, что, вспомнив глупый детский ритуал, я поднялась и пошла в ванную. Умывая лицо и руки, стала тихо приговаривать:

— Сон — беда, сон — вода, куда вода — туда беда.

Так в детстве бабушка учила меня прогонять дурные ведения.

Влажная прохлада привела в чувства. Вода всегда действовала на меня благотворно. Дурное настроение, депрессию и упадок сил водные процедуры лечили на раз.

'Неплохо бы начинать собирать вещи', — с укором в свой адрес подумала я. Ну почему в таких вопросах я вечно затягивала все до крайних сроков — это разительно контрастировало с решением рабочих вопросов, для которых я пыталась развить максимально возможную скорость.

Как бы в ответ на мои мысли из сумочки полилась телефонная мелодия:

'И каким ты родился, таким и умрешь, видать, ты нужен такой

Небу, которое смотрит на нас с радостью и тоской...'

Судя по мелодии, спокойный вечер без мыслей о работе мне не грозил. Тяжко вздохнув, я достала телефон.

— Да, слушаю! — звонил Олег.

— Арин, извини, что дергаю, москвичи сообщили, что вышел из строя один из криптошлюзов, а номера Ерохина у меня с собой нет, — виновато проговорил мой заместитель. На одном дыхании я продиктовала набор цифр, который смогла бы вспомнить, даже если бы меня разбудили среди ночи. Начальник одного из отделов был вечной зубной болью, и мне слишком часто приходилось звонить ему.

Я подняла глаза, часы показывали девять вечера.

Олег невнятно проговорил: 'Спасибо' и отсоединился, а в моей голове уже стремительно закрутились различные причины и следствия проблемы, возникшей на работе. 'Ну, кому понадобился канал связи в девять вечера? Кто там такой сумасшедший трудоголик?' И тут же усмехнулась в ответ на свои же мысли. Я сама частенько задерживалась на работе до позднего вечера. Алексей был такой же, и поэтому упреков от него я ни разу не слышала даже при возвращении домой в то время, когда нормальные люди уже давно спят.

— Так, стоп! Хватит. Никакой работы на ближайший месяц, никакого Алексея на ближайшую жизнь, — оборвала себя я, и погрузилась в рутинные заботы. Собрала, наконец, вещи, необходимые на отдыхе. Позже с чувством выполненного долга залезла в кровать, скрутилась калачиком под одеялом и спокойно заснула, на этот раз без сновидений.

Водитель такси, отвозивший меня в аэропорт, вел себя сахарно любезно, украдкой оглядывая мои ноги, незначительно прикрытые короткой юбкой. М-да, это вам не корпоративный стиль, сегодня больше хотелось походить на туристку, чем на бизнес-леди и синий чулок в одном флаконе. 'Вот и получи, что хотела', — улыбнулась самой себе я.

Расценив улыбку по-своему, мужчина радостно болтал о пробках и ценах на бензин.

— Ах, как это интересно, — с сарказмом проговорила я, когда мне окончательно наскучила эта тирада. Тон его удивил и заставил мгновенно отвести взгляд от дороги. Он уставился на меня, но, встретив, наконец, мой взгляд, будто впечатался в стену и быстро отвернулся. Ненавижу таксистов, которых отвлекает от дороги любая мало-мальски привлекательная мордашка. На радость мне, до самого аэропорта, он не произнес ни слова.

Смотря прямо перед собой на оживленный город, я представляла себе монолог, звучащий в мужско голове. Уверена, что угадала восемьдесят процентов мыслей. И основная из них: 'Ну и стерва, а глаза, глаза — ледышка, а не девушка'.

Мужчин иногда так легко читать, хотя, конечно, далеко не всех, да простят меня за эту необдуманную фразу сильнейшие мира сего.

'Откуда взялось это агрессивное настроение?' — обдумывала я, и вдруг поймала себя на том, что странное щемящее ощущение чего-то потерянного снова вернулось ко мне, как возвращалось все чаще последние несколько месяцев. Видимых причин этому состоянию, как и в прошлый раз, не находилось, и, решительно тряхнув головой, я заставила себя думать о более приятных вещах.

В самолете, удобно разместившись в комфортабельном кресле, я, вопреки желанию, снова занялась анализом тревожного ощущения. 'Алиска не права, у меня не все есть, чего-то мне явно не хватает, чего-то важного, чего-то глубоко внутри себя, какой-то свободы, легкости и удовлетворения'. Этому не способствовала ни работа, ни успешная личная жизнь, ни ее, внезапно обрадовавшее меня, отсутствие. Кто-то бы сказал, что я бешусь с жиру, возможно, но легче от этого не становилось.

Тут поток нахлынувших размышлений прервал тихий голос справа:

— Очень скучно всегда в полете, а вы как это переносите? — Я медленно повернула голову и посмотрела на маленькую миловидную блондинку средних лет, сидящую в соседнем кресле. Ее лицо выражало, усталость, с трудом переносимый страх.

— Стараюсь заснуть, но мне это редко удается.

— Ох, а я ни есть, ни пить, ни спать не могу в самолетах, слишком страшно, — смущенно призналась она. Ее спутник, судя по всему, уснул без особых усилий.

— Думаю, многие люди сталкиваются с этой проблемой. Возможно, со временем вы привыкните, — попытавшись вложить максимум ободрения в свой голос, проговорила я. А про себя решила, что если отвлекусь пустым разговором, часть времени до Женевы пройдет незаметно.

— Лиза, — представилась случайная собеседница.

— Арина.

— У вас довольно редкое имя. Как вам удалось заполучить такое? — спросила она, полуобернувшись в мою сторону, но тщательно избегая смотреть в глаза.

— Наверное, натворила что-нибудь гадкое в прошлой жизни, — с усмешкой вымолвила я.

Лицо собеседницы немного побледнело.

— Как странно, — сказала она, теребя в руке массивный золотой крестик, висящий на шее. 'Надеюсь, я не встретила яростно верующего человека', — не то, чтобы меня это особо смущало, просто никогда не любила фанатизма в вопросах религии. Моя бабушка неистово ударилась в христианство, и это являлось вечным поводом для наших с ней споров.

— Ваша цепочка наверняка заканчивается распятием, — угадала она. Крестик с замысловатым золотым узором не был виден из-за ворота моей зеленой блузки.

В подтверждение ее слов я кивнула.

— Прошлая жизнь?

— Ну, крест скорее памятная вещь, а не часть религиозных предпочтений, — объяснила я. Украшение принадлежало маме, и я никогда не снимала его с тех пор, как оно стало моим. Приятно было воображать, что энергетика этой вещи хранит тепло любимого человека и бережет меня от бед. Все это, конечно, глупость, но такова уж я и мое восприятие мира.

Не только крест напоминал о маме, она проявлялась во многих чертах моего лица, в мимике и 'остром' языке, в форме рук, кудрях и характере. Оставшиеся в крайнем меньшинстве качества были унаследованы от отца и бабушки, вот только глаза ничейные, не принадлежащие ни одному из моих ближайших предков. Крест же я берегла как самое ощутимое напоминание о маме.

— Вы не верите в...?

— Верю, — поспешно перебила ее я, не желая продолжать разговор на подобную тему.

— Извините, это не мое дело, — она смущенно отвела глаза.

— Вы уже бывали в Швейцарии? — сменила соседка направление разговора.

— Нет, но давно мечтала посетить, — страна безупречно тикающих часов действительно снилась мне уже несколько лет.

— О, вы счастливица, увидеть такие чудесные места впервые, одно из самых волнующих впечатлений в жизни.

Мне легко удалось заснуть в самолете, наверное, этому способствовала усыпляющая болтовня соседки, которая все оставшееся время взахлеб рассказывала о 'потрясающих и оригинальных' событиях своей жизни, а может, просто сказывалось накопившееся переутомление последних месяцев. Меня обволокло и стало затягивать в мягкую, легкую дымку забытья. В умиротворенное состояние пробрался посторонний голос: 'Что-то в последнее время бесплотные голоса зачастили в мои сны, к чему бы это?'

Голос звал меня по имени, едва различимый, словно доносился через множество слоев толстой ваты, звал взволнованно, настойчиво. Звал по имени, которое я слышала впервые, но разум почему-то реагировал на него как на собственное. Я очень хотела откликнуться, ответить, но слишком приятно было все глубже погружаться в кисейный туман ленивой дремы.

Разбудило меня осознание того, что я помню этот голос, помню очень хорошо, жаль, имя, на которое я желала отозваться, память не сохранила. Несмотря на то, что во сне голос звучал равнодушно — спокойно, я отчетливо помнила, как звенел бы резкий металл в нем, если бы его обладатель разозлился. Размытые образы заколыхались на поверхности памяти. Открыв от удивления глаза и оглядевшись по сторонам, я поняла, что проспала весь полет.

Женева

Аэропорт Женевы встретил гостей ярким, но не обжигающим осенним солнцем. Обожаю осень. Осень для меня — это время романтики, время созерцания, наблюдения и растворения в упоительном воздухе. Время не измученной ни жарой, ни холодом отдыхающей природы, плавно парящих листьев и миллионов упоительных запахов. Время солнца, ласкающего кожу нежными прикосновениями, время моросящих дождей, барабанящих по ярким пятнам раскрытых зонтов. Время, когда можно забыться, не думать, дышать полной грудью. Время на стыке полутонов, между удушающими красками лета и выцветшими оттенками зимы. Осень всегда приносит облегчение. Я родилась осенью, я люблю осень, я ее верное, восхищенное дитя.

Осень в Швейцарии, что может быть лучше, сказка наяву, хотя мои познания об этой стране весьма скудные и обрывочные, почерпнутые из телевизионных передач и воодушевленных рассказов друзей, бывавших здесь. Меня просто сюда тянуло, а так как интуиции я привыкла доверять, то, посетив несколько стран, решила, наконец, поддаться этому необъяснимому притяжению.

Обдумывая путешествие, я еще дома решила провести в Женеве пару дней, а затем поездом отправится на горный курорт, где и собиралась наслаждаться основной частью отпуска.

Вот и сбылась мечта. Настроение необыкновенно приподнялось. Солнце приближалось к горизонту, удлиняя тени от зданий и людей. Первые впечатления от вечерней Женевы, я с удовольствием впитывала сквозь окна автобуса по пути до гостиницы, рассматривая оживленные улицы и размеренно передвигающихся по ним горожан. Все тревоги и мрачные предчувствия остались где-то позади, за границей этой новой для меня страны. Все, теперь я вне зоны доступа для всех.

Зарегистрировавшись в гостинице и поднявшись в номер, я разложила вещи и приняла горячий душ. Переодевшись в брюки, кремовую водолазку и легкий плащ, собрала волосы в незатейливый пучок и отправилась рассматривать подробней место, которое снилось мне несколько лет с завидной стабильностью. Довольно странно выходить вечером в объятья города, принадлежащего чужой стране, но оставаться в гостинице не хотелось, туристическая программа, включая экскурсии, начнется только завтра, а город манил меня прямо сейчас.

Недавно накрывший Женеву мягкий вечер был ей удивительно к лицу, она походила на женщину, изыскано элегантную, но консервативную. Заблудиться не боялась, я всегда хорошо ориентировалась даже в незнакомых местах, но, тем не менее, решила не отдаляться далеко от гостиницы. Повсюду царило веселое оживление. Из уютных открытых кафе и маленьких магазинчиков слышались диалоги на немецком, русском, английском, итальянском и французском языках.

'Похоже, здесь туристов больше чем местных жителей'.

Все вокруг выглядело так непривычно, но при этом так знакомо неуловимой атмосферой, присущей курортным городам по всему миру. Чувствовала я себя замечательно. Заинтересовано рассматривала дома и гулявших людей, яркие витрины и окрашенные осенью листья на деревьях, сумеречное небо и даже вальяжного кота, разлегшегося на одной из удобных скамеек.

Увлеченно оглядываясь по сторонам, свернула и пошла вдоль набережной. Открывшееся зрелище, впечатляло. Пышные осенние клумбы и изящные парусники, скользившие по обширному озеру, неодолимо притягивали взгляд, и над всем этим серебрились в свете вечернего города миллионы брызг огромного фонтана. Как он назывался, я не помнила, но видела его в красочных проспектах города.

Внезапно я почувствовала себя неуютно, как будто за мной наблюдают, пристально глядя в спину. Нервный импульс прошел мурашками вверх по позвоночнику, хотя причин для этого я не видела. Инстинкт самосохранения был всегда одним из самых сильно выраженных во мне свойств. Я резко обернулась, скользя взглядом по прохожим, но ничего пугающего или подозрительного не заметила, люди спокойно прогуливались, либо спешили по своим делам, и, кажется, никто не обращает на меня внимания.

Со мной поравнялась пожилая пара. Подтянутый стремительно лысеющий мужчина и полная женщина с белыми седыми волосами, уложенными старомодными буклями.

— С вами все в порядке? — встревожено спросила женщина, взглянув на меня тусклыми голубыми глазами, и пробормотала еще пару непонятных фраз. Наверное, мое лицо красноречиво выражало тревогу.

Резкая и отрывистая немецкая речь вернула меня к действительности. Языка Гёте я практически не знала, мозг автоматически перевел только первый вопрос, состоящий из знакомых слов. Остальная часть монолога осталась непонятной.

Они рассматривали меня, ожидая ответа, но сразу ответить я не смогла. Нервный импульс снова пробежал по телу, остановившись в левой руке. Я на мгновение сосредоточилась на своих ощущениях. От плеча к локтевому сгибу, а затем по кисти пробегали как будто тысячи мелких нарзанных пузырьков, скапливаясь в центре ладони и щекоча кончики пальцев. Я впилась удивленным взглядом в свою руку, не чувствуя ни боли, ни дискомфорта, ловя неожиданное и ярко выраженное ощущение, мое тело воспринимало его как нечто естественное и неотделимое. Затем через пару секунд все исчезло. Пузырьки, скопившись, словно прошли сквозь ладонь вникуда. Я судорожно втянула воздух.

Женщина снова проговорила что-то неразборчивое. До меня дошли только отдельные слова: 'помощь' и 'врач'.

'Какой неприятный, режущий уши, язык', — пронеслось в голове.

Ее спутник невозмутимо стоял застывшей статуей.

— Все хорошо, я задумалась... — усилено напрягаясь, составила я ответ. Все же годы, проведенные с Алексеем, не прошли даром. Он частенько смеялся, над моим произношением, когда пытался учить меня элементарным предложениям из школьной программы немецкого.

— Извините, — пролепетала я, и, развернувшись, направилась обратно в сторону гостиницы. Удаляясь, затылком чувствовала, как смотрит мне вслед пожилая пара. Мужчина, что-то неодобрительно буркнул о моих глазах.

Замедлила шаг, лишь отдалившись на приличное расстояние.

Придя в себя, мой разум пытался найти ответ, подставить под случившееся самые разумные и адекватные объяснения. 'Скорее всего, это разновидность судороги или чего-то вроде, как если бы рука долго находилась в неудобном положении', — размышляя, я вошла и села за столик маленького кафе в стиле старинных таверн, украдкой возвращая взгляд к руке. Меню на пяти языках включало и русский. Через пятнадцать минут, медленно поглощая тушеное мясо и салат с мудреным названием, я все еще прокручивать в голове произошедшее.

'Найти разумное объяснение, безусловно, просто, стоит только открыть медицинский справочник практически на любой странице', — думала я. Вот только присутствовала абсолютная уверенность, что состояние физического и психического здоровья тут совершенно ни причем, слишком хорошо я помнила ощущение переполняющего удовлетворения и естественности момента. Как будто что-то внутри долго жило в неудобной скрюченной позе и вот теперь потянулось, выпрямилось и освободилось.

'Вернусь домой, запишусь к Алиске на полноценный прием', — дала я себе слово. На всякий случай. Вдруг у меня прогрессирующая шизофрения'?

Я решила отвлечься и, цедя мелкими глотками хорошо сваренный, но, пожалуй, слишком крепкий кофе, рассматривала посетителей кафе.

Вот две американки что-то бурно обсуждали, смеясь и импульсивно размахивая руками, они не слишком искажали известный мне язык. Английский я знала довольно хорошо, он нужен был мне для работы, и я посвятила два долгих года, изучая не только разговорный, но и технический язык. Но сейчас прислушиваться и вникать в диалог девушек совершенно не хотелось, хотя я уловила, что посвящен он впечатляющему парню. Обе от него в восторге — это выдавали их горящие глаза и непрекращающиеся взмахи рук.

Я попыталась вспомнить, когда же последний раз такое происходило со мной. Когда во мне мужчина вызывал бурю неконтролируемых эмоций? Вспоминать было нечего.

'Никогда', — ответила я сама себе. Ну разве что институтский тренер по баскетболу, от которого у меня останавливалось дыхание и дрожали колени', — ухмыльнувшись, вспомнила я. Все девчонки без оглядки влюбились в него, а я просто поддалась стадному инстинкту. Но это было давно. Я вышла из этого возраста, и, откровенно говоря, никогда не верила, что чувства могут преобладать над разумом. Хотя судить о таких вещах можно только по себе, а так как особой пылкостью я никогда не отличалась, то являла собой неудачный пример для анализа.

Справа ужинала молчаливая семья: родители и маленький сын. К чему слышать их разговор, и так очевидно, что они русские. Ребенок держал под рукой книгу про Гарри Поттера в русскоязычном переводе, а отец выразительно медленно изучал тот же вариант меню, что недавно пролистывала я. 'Ничего примечательного'. Мне всегда нравилось рассматривать людей, их мимику, повадки, привычки.

Слева сидела шумная компания из трех девушек и двух молодых людей, один из которых внимательно меня рассматривал, легкая улыбка играла на губах, судя по всему, он был доволен увиденным. Девушкам явно не понравилось оживление одного из спутников. Из вредности я в ответ окинула его внимательным взглядом, не задерживаясь долго ни на одной детали. Приятное лицо: большие карие глаза, ровная линия носа, выраженные скулы и подбородок, даже слишком тонкие губы его не портили. Он знал, что нравится женщинам, и это знание отражалось в чуть пренебрежительной позе и скучающей отчужденности. Одна из спутниц с каштановыми волосами и глубокими грустными глазами стала уговаривать компанию прогуляться. Я так и не определила их национальную принадлежность, хоть они и говорили на английском. Решив не ожидать развития событий, я расплатилась и направилась к выходу.

Свежий воздух улицы заструился по лицу и раздул выбившиеся из пучка пряди. Приятное ощущение свежести окутало меня. 'Этот город навевает легкость и умиротворение', — подумала я и медленным шагом пошла к отелю. Людей на улицах, к моему удивлению, стало еще больше. Ночная жизнь города оказалась столь же оживленной, как и вечерняя.

Легкие мысли хаотично и плавно парили в голове, как пушинки одуванчика, пока я отстукивала шаги по мостовой. Например, вспомнилось, что потрясающий фонтан называется Джет До и является символом Женевы.

Увлекшись осмотром города, я не заметила выходящего из отеля человека, мы легонько задели друг друга плечами. В этот момент одновременно произошло две вещи. Не глядя друг на друга, мы громко сказали: 'извините' на английском, я еще не отошла от предыдущего диалога, и вновь возникло удивительное состояние, вызванное, как бы парящими по венам рук пузырьками. Продолжала двигаться к своему номеру, я прислушивалась к ощущению, которое теперь распространилось и на правую руку, оно стало гораздо сильнее, чем на улице двумя часами ранее, но уже не испугало меня как тогда. Пузырьки все бежали, подпрыгивали, и казалось, весело бились друг о друга, снова скапливаясь в центре ладоней, некоторые продвигались дальше вниз по пальцам. Масса эмоций в это время наполняла мое тело, и основная — совершенно невыразимая естественность этого неповторимого мгновения. Создавалось такое впечатление, что пузырьки всегда принадлежали мне, просто долго дремали где-то внутри. Кончики пальцев пульсировали, отдаваясь легкой дрожью во всем теле, будто последняя сдерживающая преграда для готового вырваться прямо в воздух потока пузырьков. Проходя к дверям номера, я ощутила, что все медленно проходит, исчезая в центре ладоней.

Глубоко вздохнув, открыла дверь, и, пройдя пару шагов, включила свет и устало рухнула в ближайшее кресло.

— Пожалуй, для одного вечера слишком много всего, — произнесла я, обращаясь к большой, пустой комнате.

Мысли лихорадочно трепыхались в голове, безуспешно пытаясь сойтись в стройную последовательность.

'Что же это со мной происходит? Почему? Может, все-таки, больна или свихнулась? Включает ли моя медицинская страховка посещение психиатра'? — миллионы вопросов роились жужжащими пчелами. И присутствовало что-то еще, что-то важное, что я за всем этим пропустила. Я напряженно силилась вспомнить, но правильная мысль с мутными образами так и не смогла прорваться на поверхность из глубин сознания. Она продолжала пульсировать в мозгу даже тогда, когда, раздевшись, я встала под теплые и упругие душевые капли.

Вода, как всегда, успокоила меня, легким журчанием смыв с души остатки маленьких негативных событий этого дня, оставляя только ощущение физической целостности и комфорта.

Уже лежа в кровати я несколько раз старалась воссоздать в теле бег странных пузырьков, напрягая мышцы рук и плавно сжимая и разжимая пальцы, но у меня ничего не вышло. Когда мысли окончательно затуманились, и меня потихоньку стало растворять в забытье, показалось, что все случившееся абсурдно и нереально, и скорее всего мне померещилось.

Утро встретило светом тусклого солнца, приглушенного занавесками. Поднявшись и распахнув окно, я задрожала от прохладного, терпкого воздуха ворвавшегося в номер, но от окна так и не отошла. Замерев и прикрыв глаза, я наслаждалась воодушевленными поцелуями осени, проскальзывающими по коже теплыми, солнечными зайчиками. Счастье забурлило в крови. Счастье, полное радостных предчувствий.

Подняв трубку, я попросила завтрак в номер.

От маленьких душистых булочек и кофе с молоком, настроение взлетело еще выше. Покончив с завтраком, я стала спокойно и вдумчиво выбирать из одежды что-нибудь наиболее подходящее к сегодняшнему приподнятому настроению. Напевая: 'Я в лесах наберу слова, я огонь напою вином, под серпом как волна трава, я надежду разбавлю сном...', оделась в белую кофту из тонкого кашемира с воротником — стойкой, брюки и легкий голубой френч с белыми отворотами. Подкрасив ресницы и проведя щеткой по завиткам волос, свободно распустила их по плечам и с удовольствием оглядела отражение в зеркале.

Зазвонил телефон, и бесстрастный голос гостиничного служащего сообщил, что приехал экскурсионный автобус.

Быстро спустившись вниз и выпорхнув через стеклянные двери, я, подгоняемая возбужденным настроением, заняла место в комфортабельном салоне.

Погода сегодня мне благоволила, и под ее солнечными улыбками молодая девушка — экскурсовод увлеченно рассказывала о достопримечательностях Женевы.

День пронесся бурным ниспадающим потоком в посещении усыпальниц, памятников и соборов. Камни старого города дышали таинственными историями и коварными интригами ушедших навсегда времен. Средневековые площади Бург-дё-Фур и Молар, собор Святого Петра, Стена реформаторов, Цветочные часы, памятник вступлению Женевы в Швейцарскую конфедерацию, старинные фонтаны, узкие каменные улочки и колоритные дворики — все это, на удивление, не навевало на меня скуку, а восхищало и будоражило воображение, а еда, отведанная в одном из милых ресторанчиков превосходно дополнила впечатления.

Швейцария действовала на меня благотворно, я забыла обо всем: о работе, которая раньше не выходила из головы ни на минуту, о грустных воспоминаниях, о не сложившейся личной жизни, о гулкой пустоте внутри, которая больше не накатывала внезапными волнами отчаянья и не давила изнутри. Пустота пропала, теперь меня переполнял калейдоскоп эмоций и впечатлений. И тайная мысль, которую я тщательно старалась запихнуть поглубже, моментами отдавалась дрожью в теле. Но лгать себе — самое глупое занятие, я снова хотела ощутить радость пузырьков бегущих по венам.

К вечеру, совершенно обессиленная, но счастливая я уснула, абсолютно удовлетворенная собой и миром.

Встреча

Сон прорвался в мой мозг снова тихим зовущим знакомым голосом. Голос пересекал пространство очень медленно, я не видела его обладателя, но чувствовала спиной слишком плавное встречное движение, как будто ему приходилось преодолевать толщу глубокой воды. Он непреодолимо приближался долгие томительные минуты, а возможно и часы, понять не удавалось. Когда через неопределенный промежуток времени я услышала голос, произносивший мое имя прямо над ухом, такой вкрадчивый, такой знакомый, он отдался болью воспоминаний в моем сознании. Вспышки неясных картинок заплясали перед глазами, так и не добавив ясности и понимания. Я чувствовала тепло тела, стоящего так близко, ощущала легкое дыханье, заставлявшее испугано шевелится пряди волос. Безумно хотелось обернуться, но неподвижность сковывала меня с ног до головы, не давая пошевелиться. Страх смешанный с облегчением — вот, что я чувствовала. Абсолютно несочетаемо, но именно так я могла охарактеризовать свою реакцию на так и не узнанный мной, но до боли знакомый голос.

Проснулась, как ни странно, не от страха, а от щемящей тоски внутри. Вытянулась на кровати и, приподнявшись, обняла колени руками, пытаясь стряхнуть с себя приступ оцепенения, прокравшийся за мной прямо из ночного видения. Детально вспоминать сон не хотелось, мне всегда снилось много разной белеберды, к чему придавать ей значение. Хотя в последнее время в сновидениях прослеживалась явная хронология и закономерность. Наверно воздух другой страны действует на меня таким странным образом.

Подняв трубку телефона, я попросила заказать мне такси.

Встав и умывшись прохладной освежающей водой, я одела светло-зеленое строгое шерстяное платье, оно выгодно подчеркивало медово-рыжие локоны и выделяло цвет глаз. Подкрасив веки и нанеся немного бежевой помады на губы, распустила волосы и задорно помахала рукой своему отражению в зеркале. Накинув, не застегивая, пальто и натянув высокие сапоги, спустилась вниз. Мужские взгляды в вестибюле с восторгом блуждали по мне, не раздражая, как это частенько случалось, а радуя.

Начать я решила с Музея искусств и истории, о котором читала положительные отзывы в Интернете.

Водитель такси, пожилой усатый мужчина, был рад довезти меня до места. Всю дорогу он восторженно осыпал меня сведениями о родном городе, изъясняясь исключительно на английском, мне везло, ведь основной язык жителей Женевы немецкий. Повернувшись вполоборота, я слушала с интересом, и временами казалось, что я вернулась в детство, и бабуля рассказывает добрые сказки, сочиняя на ходу и вплетая одни истории в сюжеты других. Только сейчас сказками радовал 'дедуля'. Лучики морщин сходились у добрых глаз, как и в детских воспоминаниях.

Мое благодушие закончилось, когда достав из недр машины сигарету и зажигалку, он стал прикуривать. Я инстинктивно отстранилась. Похоже, прикуриватель не работал, а от открытого пламени я испытывала дискомфорт, пусть даже от такого маленького и кратковременного.

— Если мне не изменяет память, водителям такси в вашей стране курить в машине запрещено, — раздраженно прервала я поток его красноречия.

— Ну, вы же никому не скажете, правда? — хитро спросил он, ничуть не смутившись.

Вопрос не подразумевал ответа и я, насупившись, промолчала.

С детства плохо переношу камины, костры и газовые плиты. Многие мои знакомые говорят, что наблюдение за пламенем успокаивает и умиротворяет. Со мной не бывает ничего подобного, вид огненных языков вызывает только немотивированный страх, фобией это не назовешь, потерпеть я вполне в состоянии, но маленький стресс всегда имеет место быть. Так я терпела вечера вокруг костра, когда школьницей ходила в походы. Пыталась отвлечься на страшные истории и не смотреть на яркие красные искры, вздымающиеся в небо, но, как ни старалась, всегда присутствовало чувство, что вот еще немного и кожа покроется обожженной коркой и вздувающимися пузырями, как бы далеко я не отодвигалась.

Машина остановилась у здания в старинном стиле и, выйдя, я несколько минут разглядывала внушительную постройку. Внутри все оказалось еще более впечатляющим.

Музей вмещал под своей крышей одно из самых значительных в Швейцарии собраний произведений искусства. Стуча каблуками по глянцевому паркету, я потратила несколько часов, осматривая витражи, алтари, картины и монеты.

Последним, оставив на десерт, посетила зал, представляющий экспозицию французских художников XIX в.

'Боже, какая красота', — выдохнула я, так и не поняв, вслух, я это произнесла или нет.

Любовь к изобразительному искусству привила мне мама еще в раннем детстве и именно ее картины стали для меня первыми дверями в этот мир. Мама была талантливым художником, но сама себя всегда считала серой посредственностью. Я же, рассматривая нарисованные ею тихие дворики и улочки, абстрактные города и бездну задумчивого космоса, в глубине души преисполнялась уверенностью, что она могла бы стать известной, если бы жизнь смилостивилась над ней, но у жизни, увы, оказалось свое мнение на этот счет.

В нашем доме всегда было множество репродукций и несколько копий с шедевров великих мастеров, которые написала мама, возбужденно водя кистью по холсту. В перерывах она безуспешно старалась научить меня рисовать, но даже огурец, изображенный мной, не поддавался идентификации. По собственному опыту я усвоила, что талан передается через поколение, на мне природа прилично отдохнула, ведь в живописи я разбиралась только на уровне 'нравится — не нравится', что, впрочем, не мешало посещать выставки и экспозиции и восхищаться прекрасным и вечным.

Сейчас, медленно продвигаясь от картины к картине, я с трудом дышала от охватившего меня трепета. Набор полотен поражал воображение. Копии некоторых из представленных произведений я встречала ранее, и теперь с благоговением в очередной раз понимала разницу между работой настоящего мастера и дешевой попыткой его скопировать.

Коро, Писсарро, Моне, Ренуар, Сислея, Сезанн...

Здесь остались их души, как будто выжженные на полотнах. Картины дышали реальной жизнью, даря вечное бессмертие своим творцам.

Я так увлеклась, что едва замечала людей, задумчиво бродящих по залу.

Отвлекло меня, мягко накатывающее ощущение, которое я ждала и предвкушала уже второй день подряд. Пузырьки снова стали парить и перекатываться по сосудам моих рук, даря состояние сильного эмоционального подъема. На мгновение я замерла, наслаждаясь все более усиливающейся легкой вибрацией проходившей от предплечий к пальцам.

'Это неописуемо, невозможно, потрясающе, великолепно и безумно', — думала я, остановившись и боясь пошевелится, чтобы не спугнуть волшебство момента.

Но тут в водоворот приятных эмоций начал просачиваться безотчетный страх. Он заскользил по ногам, по спине, заползая прямо в сердце. И, как два дня назад на вечерней улице, вместе с ним возник момент абсолютной уверенности в том, что кто-то пристально смотрит на меня. Пузырьки продолжали вибрировать и скапливаться под кожей, вспотевших от страха ладоней. Замешательство продолжалось несколько томительных секунд, пока подсознание не подсказало мне, откуда исходит опасность. Медленно повернувшись вправо, я встретила долгий тяжелый взгляд, ставший причиной неприятного состояния.

Мужчина стоял у противоположной стены в нескольких метрах от меня. Черные волосы и немного смуглая кожа, высокий рост и сильная внушительная фигура, облаченная в брюки и светло-серый пуловер с овальным воротом. Небрежная поза выражала твердость и уверенность, но руки при этом сложены на груди, как мне показалось, в оборонительном жесте. Но самое главное, глаза — они сияли оттенком сочной весенней травы. Подобный цвет редко встречается и бывает не столь ярко выражен. Такие глаза я видела лишь у одного человека и последний раз сегодня утром, разглядывая собственное отражение в зеркале. Только мои светлее, а на зелень его 'травы' как будто опустилась тень большого дерева.

Лицо выражало неимоверное потрясение, а глаза, казавшиеся просто зелеными омутами на фоне столь темных волос, прожигали меня насквозь.

Но еще больше поразило другое, он не отвел глаз, когда наши взгляды встретились. Такое случилось со мной впервые в жизни. Он продолжал неподвижно стоять, впиваясь в меня глазами, которые, как мне чудилось, становились все больше, чуть ли не в поллица, выражение удивления при этом не покидало его. Губы плотно сжались в тонкую линию.

Я мало чего в жизни боялась, всегда считала себя достаточно смелой и самоуверенной и то, что происходило со мной сейчас, не лезло ни в какие рамки.

Как только я взглянула на него, мне стало не просто очень страшно, всепроникающий ужас поглотил меня с головой, не давая опомниться и понять смысл происходящего. Пузырьки под кожей носились бешеным потоком, и теперь бились изо всех сил в окаменевшие пальцы. Перед глазами заплясали яркой пеленой вздымающиеся вверх искры. Встрепенувшийся разум никак не мог найти всему этому понятного объяснения.

— Уходи отсюда, сейчас же, — орал инстинкт самосохранения, еще немного и я бы оглохла от его крика.

Я решительно оторвала взгляд от незнакомца, хотя это удалось с большим трудом, почти физически ощущалось препятствие, не дававшее мне так поступить, как будто эти глаза держали меня в невидимых тисках. Резко развернувшись на каблуках, борясь с собой, я быстро пересекла зал и побежала вниз по лестнице как последняя трусиха.

'Хорошо, что на ногах сапоги, а не хрустальные туфельки, а то бы потеряла их как Золушка', — со злостью подумала я, судорожно дыша и вылетая через массивные двери.

Очнулась только на узкой улице зажатой высотными домами, когда поняла, что бегу, не разбирая дороги, уже несколько минут и удивленные прохожие провожают меня неодобрительными взглядами.

Оглядевшись и поняв, что здание музея давно скрылось из виду, я замедлила шаг, пытаясь отдышаться. Волосы растрепались и спутались, а на щеках выступил горячий румянец. Теперь двигаясь медленнее и постепенно приходя в себя, я еле сдерживала все возрастающее раздражение. Пульсирующее ощущение ушло из рук вместе с холодным ужасом, и теперь я испытывала опустошение и злость. Злость на себя.

'Идиотка, трусливая дура, — свирепо думала я. Точно из ума выжила. Ну почему же я так испугалась?', — спрашивала себя снова и снова. Ведь для этого не было ни одного реального повода. Обычный мужчина, привлекательный, я успела оценить это даже за считанные секунды, хотя встречались мне люди и с более совершенной внешностью. Его черты отдавали чем-то демоническим из-за слишком четко очерченных линий лица и тела, но это же не причина вот так испугавшись бежать как черт от ладана.

Дома, машины, люди проплывали мимо неспешным потоком размеренной жизни, но я почти не видела их, мозг работал слишком напряженно, лишь зрение слабо фиксировало направление движения, чтобы я не врезалась в случайного прохожего или дерево.

Хотя нет, одна причина все-таки была. За почти двадцать восемь лет впервые встретила человека способного выдержать мой взгляд и, более того, сама как маленькая испугалась его глаз.

'Глаза!' — подумала я и, вспомнила всю их впитывающую в себя кошмарную зелень. Моему разыгравшемуся воображению они казались не просто зеленым омутом, а болотом, в котором утопили уйму жертв, от него тянуло холодом и смрадом. Я задрожала, снова покрываясь встревоженными мурашками, но через пару минут взяла себя в руки и постаралась размышлять разумно.

'Ну, допустим, человека испугалась из-за того, что впервые в жизни мне так долго смотрели в глаза. Это оказалось своеобразным шоком, и соответствующая реакция организма последовала незамедлительно — поскорее защититься от неведомого ранее, удалившись как можно дальше. — Да, выглядит вполне логично, — в итоге заключила я, — но не объясняет адского сияния и вздымающихся рыжих искр, которые я видела перед собой, желая убежать. — Кровь от страха ударила в голову, что способствовало возникновению зрительных галлюцинаций прямо посреди зала музея? — Вряд ли, — сама себе ответила я, погруженная в глубокие раздумья'.

К тому же скапливающуюся пульсацию пузырьков в руках в третий раз я уже точно не могла списать на галлюцинации. Все слишком четко, слишком реально и осязаемо и с каждым разом ощущение все сильнее. Схожу с ума или нет — вот, в чем вопрос.

Продолжая внутренний монолог, я постепенно успокаивала себя, хотя спокойствию последние события не способствовали, но проблемы надо решать по мере их возникновения, а конкретной проблемы пока не было. Ну, испугалась незнакомого человека, и от страха почудилась какая — то чертовщина, но от страха еще не то может померещиться. Ощущения в руках пока объяснениям не поддавались, ну ничего, если не спятила, то со временем разберусь.

Продолжая медленно брести по незнакомому проулку, решила не менять планы на сегодняшний день, а лишь немного их откорректировать, сейчас мне было абсолютно необходимо вернуть себя в привычное равновесие и поднять настроение, а значит, съесть что-нибудь вкусненькое и прошвырнуться по магазинам — панацея ото всех женских проблем не менялась веками. На такси доехала до левого побережье Женевского озера, где одна из улиц, как вчера выяснилось, славилась большим разнообразием магазинов. От близости открытой воды я как всегда почувствовала себя гораздо лучше. Озеро светилось и переливалось от редких солнечных лучей проникавших сквозь затянутое облаками небо. Высокий столб самого большого фонтана в Европе отсюда просматривался очень хорошо, Брызги, чудилось, доставали прямо до неба, собирая вокруг себя обрывки разноцветной радуги. В воздухе разливался упоительный запах шоколада, источаемый магазинчиками со сладостями.

Обойдя бесконечные ряды торговых точек и купив несколько милых сердцу безделушек и подарков для бабули и Алиски, я разместилась за столиком маленького кафе с видом на озеро. Мрачные мысли совершенно выветрились, и когда я приятно-уставшая под конец дня переступила порог своего гостиничного номера, от них не осталось и следа.

Одновременно услышала веселый мотивчик, нарастающий из недр сумки.

— Привет, Алиска.

— Ну, здравствуй, зверь — одиночка, — взвизгнул в трубке радостный голос. — Ты там еще не заплесневела от скуки?

— Да нет, пока держусь, а что, должна? — улыбаясь, спросила я, а про себя подумала, что скучными мои деньки здесь точно не назовешь. Алиска все равно не поймет меня в этом, а я никогда не понимала ее во множестве других вещей. Так зачем зря стараться, мы просто принимали друг друга такими, как есть.

— Ладно, рассказывай как дела? Как местные красоты и в особенности мужчины? — возбужденно тараторила она.

— Мне здесь очень-очень хорошо. Город просто потрясающий и осень, и небо, и булочки, фонтан, озеро, всего и не перечислишь, — захлебнулась я словами от восторга.

— Кто-нибудь уже скрашивает твое противоестественное одиночество?

— Нет и не надо, — слишком быстро нашлась я.

— Ни за что в жизни не поверю. Швейцарцы что, страдают слабоумием, или у них повальные проблемы со зрения? Тебя невозможно не заметить. Ты же у нас просто русалка из сказочных историй.

— Угу, — буркнула я. — Только зеленых волос с ошметками тины не хватает.

— Зеленых глаз, думаю, достаточно, — из трубки доносились звуки веселой музыки. Алиска, очевидно, находилась вне дома, скорее всего, смилостивилась над одним из страдающих поклонников и отправилась на свидание.

— Может, ты закрутишь, наконец, легкий курортный роман для поднятия настроения и жизненного тонуса? Стоит хоть иногда впадать в безрассудство — это скрашивает серые будни и, опять же будет, что внукам рассказать.

Ну как можно сопротивляться ее сумасшедшему настроению, позитивная энергетика чувствовалась даже через многокилометровое расстояние.

— Детальное описание курортного романа — не лучшая история для внуков.

— А что еще им рассказывать? Думаешь, твои сервера и крибра...крифто...криптографические ключи, черт, никогда не могла с первого раза выговорить это слово. В общем — это, думаешь, им будет интересней?

Я промолчала, иногда спорить с моей жизнерадостной подружкой просто бессмысленно.

— И не надо многозначительно молчать, ты должна жить полной жизнью, и раз уж Алексей не стал героем твоего романа, пора попробовать что-то другое.

Я еще плотнее сжала губы и стала меланхолично водить пальцем по подушке. Она попала в точку, и я об этом знала, но яркий пример прошлых отношений окончательно открыл мне глаза на саму себя. До меня, наконец, дошло, что встречающиеся мужчины совершенно ни при чем. Пылкостью я никогда не отличалась, а холодок в душе разрастался с каждым годом. Наблюдая за различными людьми, то появляющимися, то исчезающими из моей жизни, казалось, я точно знаю, кого хочу и точно знаю, что его среди них нет, и поэтому больше у меня не возникало желания склеить, то, что склеится, даже в теории, не могло.

— Алис, а ты когда-нибудь пугалась до полусмерти? — невпопад спросила я, уводя разговор с накатанной дорожки.

— Пугалась чего?

Я с легкостью представила, как взлетают от удивления идеально очерченные брови над голубыми глазами.

— Событий в жизни или, например, жуткого человека.

— Дай подумать... Единственное, что приходит на ум это та история в шестом классе, помнишь, когда я испугалась диких собак, а ты швырнула в них палкой.

Раз уж вспоминались только такие мелкие подробности, сам собой напрашивался вывод о том, что Алискина жизнь — сплошной сахар, но я-то знала, что это далеко не так. Просто подруга не любила возвращаться в неприятные моменты прошлого, не то, что я, вечно изводящая себя бесконечным обдумыванием того, как бы могла поступить, да что бы могла еще сделать.

— Кто тебя напугал? Только не говори мне, что отправилась в Женеву потому, что один из обеспеченных швейцарцев оставил тебе в наследство целое состояние, и теперь за тобой охотится толпа убийц, нанятых обиженными в лучших чувствах родственниками наследодателя.

Я искренне захохотала, от смеха на глазах даже выступили слезы, подпортив дневной макияж.

— Твое неуемное воображение — это что-то нереальное. Тебе, дорогая, книги писать и потом снимать по ним мыльные оперы. Будешь иметь шумный успех, — сквозь смех ответила я.

— Тогда что случилось? — настойчиво выпытывала она.

— Ужасов вчера на ночь насмотрелась, и потом кошмар приснился, — не моргнув глазом солгала я. Мне не хотелось ни с кем, даже с ней обсуждать сегодняшнюю встречу.

— Сколько можно тебе вдалбливать, не смотри всякую гадость. От этого развиваются депрессия, агрессия и суицидальные наклонности, как врач тебе говорю. Лучше уж мыльные оперы.

— Ну ладно, Алис, возвращайся к своей пассии, а то он наверно от тоски уже стены грызет, — беззвучно зевая, проговорила я.

— Если ты намеревалась поразить меня свой проницательностью, хочу разочаровать — не удалось. Я знаю тебя слишком давно, и успела привыкнуть.

— Это не проницательность, а годы плотного общения с тобой. Пока, будь умницей.

— А ты чуточку безрассудней.

Этой ночью меня мучила бессонница. Час быка — кажется, это так называется. Томительные минуты тянулись бессовестно медленно, а сон все не приходил. Я тщательно старалась отвлекаться, перебирая в голове сюжет недавно прочитанной книги, а потом любимого фильма, временами все же удавалось соскальзывать, как по наклонной плоскости, в сон, но за мгновенье до полного забытья меня выдергивали на поверхность глаза, ставшие ужасом прошедшего дня. Они сверлили и затягивали, даже пропущенные через призму памяти. Как ни странно, я запомнила их в мельчайших подробностях, хотя видела считанные секунды, которые, впрочем, показались долгими часами.

В итоге уснула только под утро и спала непростительно долго, мне повезло, что поезд отправлялся в два часа дня, иначе бы точно опоздала. Разлепив с трудом поддающиеся веки и взглянув на часы, я молниеносно вскочила с кровати. Бегая по номеру и собирая вещи, не переставала себя ругать. Ведь рассчитывала на то, что встану в нормальное время и смогу спокойно собраться и позавтракать, но неожиданная бессонница выбила меня из колеи.

Быстро натянув джинсы и оливкового цвета рубашку, заглянула в зеркало, не особо обрадовавшись увиденному. Я всегда была свято уверена в том, что иметь красные глаза и темные круги под ними не может себе позволить даже девушка, которая провела безумно прекрасную ночь с любимым мужчиной, не говоря уж о паршивых часах в одиноком номере гостиницы. Женщина должна всегда хорошо выглядеть, несмотря ни на что — с детства вдалбливала в мою голову мама и ее увещевания не прошли даром. Постаравшись скрыть все последствия не лучших в моей жизни часов, я потратила последнее отведенное время, и поэтому такси примчало меня к вокзалу за несколько минут до отправления.

Терпеть не могу опаздывать. Заняв, наконец, свое купе, я источала такую злость, что кажется, могла укусить первого попавшегося мне несчастного, и небольшой классический саквояж, стоявший на противоположном сидении, осматривала с неиссякаемым раздражением. Купе было на двоих, и я собиралась закатить знатный скандал, если придется пять часов ехать с вопящим ребенком или, например, храпящим взрослым.

Поезд медленно тронулся и стал набирать скорость. Очень хотелось есть, и я отправилась искать вагон-ресторан. Двигаясь к хвосту, как надеялась, я отвлеклась на проносившиеся мимо пейзажи. По ту сторону окна красовались разноцветные в это время года поля, разделенные на четкие геометрические фигуры, с маленькими, редко встречающимися домиками пригорода Женевы. Ближе к горизонту простиралось бескрайнее море яркого осеннего леса, впадавшее на краю видимости прямо в серое пасмурное небо. Услышав тихие шаги, еле различимые из-за поглощавшего звук покрытия, я с трудом оторвала глаза от убегающих на восток буйных красок, не желая столкнуться с кем-нибудь лбами. И снова увидела его.

Это, безусловно, был он. Теперь я узнала бы эти глаза из тысячи. Кошмар моего вчерашнего дня и бессонница сегодняшней ночи воплоти шел по проходу навстречу твердой уверенной походкой. На лице все то же удивленное выражение. Глаза, будто впитавшие весь холод арктической зимы, смотрели, на меня не мигая. Черные брови сошлись на переносице над изумрудными озерами. Показалось, что все вокруг замерло: движение поезда, мерный стук колес, улетающие за горизонт поля — ничего этого вдруг не стало, только его четко высеченная фигура и гипнотизирующий взгляд, приближающиеся с неспешной неотвратимостью. Я снова ощутила сковывающий холодящий страх, он пробирал все тело, от сердца до кончиков пальцев, и уже не удивилась, почувствовав, как бы в ответ на него, миллион вибрирующих пузырьков в крови. Теперь их стало еще больше, они занимали не только руки, но и инстинктивно выпрямившиеся плечи и вены застывшей шеи. Они бешено вибрировали и обдавали меня живительной прохладой, не давая сосредоточиться только на ужасающих глазах и окончательно провалиться от страха в эти зеленые болота.

Первая и единственная мысль — срочно убежать как вчера, без оглядки, не останавливаясь, не думая, не разбирая дороги, но я страшным усилием воли сумела остановить себя. Бежать попросту некуда, разве что закрыться в купе и не выходить все пять часов, что, кстати, не гарантировало освобождения от всепоглощающего страха, который вызывал во мне этот человек, не говоря уже о том, что это глупо, по-детски и совершенно мне не свойственно. В итоге я зло оборвала поток мыслей, принявший столь неправильное, как мне казалось, чисто инстинктивное направление. Одного раза хватит. Я не привыкла прятаться и никогда ни от кого не бегала, теперь уже можно сказать, почти никогда. Злость накатила на меня неудержимой волной презрения к самой себе и к этому мужчине, заставляющему чувствовать себя слабой и беззащитной, каковой я никогда себя не считала. Злость и раздражение столь четко проявились, что нейтрализовали даже часть страха, помогая мыслить здраво. Я всегда была сильной, во всяком случае, старалась себя в этом убеждать и только крепче обычно сжимала зубы, когда жизнь старалась прижать меня к грешной земле, проверяя на прочность характер.

Мысли промчались с невероятной скоростью, но я все же вынудила себя идти по проходу навстречу страху, не отводя глаз и даже не собираясь уступать мужчине в этой идиотской игре в гляделки. Злость становилась сильнее с каждым шагом, и вибрации от бурлящих пузырьков в крови только подстегивали ее кипение. Подойдя почти вплотную, я уже не смогла сдерживать свое раздражение.

— Что вы в них увидели на этот раз? — зло выплюнула я английские слова, имея в виду свои несчастные глаза, в которые он продолжал впиваться даже сейчас. Почему-то подсознательно я преисполнилась уверенности, что он поймет меня.

Человек остановился как вкопанный прямо передо мной, не потрудившись даже уступить место для прохода, несколько томительных секунд продолжая вглядываться в меня, нависая своей угрожающей фигурой. Страх отступил под натиском слепой злости.

— Ручей... — протянул он, и какая-то усталая обреченность вперемешку с облегчением послышались в его глубоком резком голосе. Звук, нарастая, отразился от стен, как в огромном пустом помещении. Мое тело инстинктивно сжалось, еще не улавливая смысловой нагрузки ответа. Я понимала, что это всего лишь иллюзия слишком разошедшегося воображения, но ничего с собой не могла поделать.

— Горный ручей. Вода бежит по извилистому склону, и тяжелые капли срываются вниз на острые камни.

Он говорил это так уверенно, будто в моих глазах в данный момент крутилась пленка кинофильма, и мужчина всего лишь перечислял увиденное на ней. Я в шоке уставилась на него.

'Что это было — комплимент или такой оборот речи?' — слова, мягко говоря, застали меня врасплох. Из-за внезапного замешательства пришлось себя снова собирать в кулак, хотя за словами в карман я никогда не лезла.

— Комплимент, конечно, витиеватый и затейливый, но для него больше бы подошли голубые глаза или, в крайнем случае, серые, — я не пыталась скрыть раздражение, которое выдавал мой разъяренный голос. Казалось, он этого совершенно не заметил или, наоборот, слишком хорошо понял, уголки его губ слегка приподнялись в сдержанном подобии ухмылки, неприятно исказившей лицо. Сейчас своим взглядом я могла бы кого угодно стереть в порошок, даже человека выше меня на голову, но только не его, и это было непривычно и плохо, очень плохо.

— Нет, не подошли бы. В вашем ручье отражается зелень весеннего леса, и это не комплимент, — жестко возразил он. Вы хорошо бегаете. Занимались спортом или это ваше стандартное поведение? — Кажется, он решил задеть меня в отместку за грубость.

Дыхание перехватило, и горячий румянец проступил на моих бледных щеках.

— Не ваше дело, — рявкнула я, и стала протискиваться мимо его фигуры. Для этого пришлось слегка задеть его руку, и румянец с новой силой обжог изнутри мои щеки. Пузырьки, казалось, забились в конвульсиях, изменив направление, и теперь стремились через все тело именно к этой руке, к точке случайного соприкосновения. И даже когда человек остался позади, я чувствовала, как они продолжают скапливаться в ладони, и тянут мою руку назад.

Я шла по коридору не оборачиваясь, убежденная в том, что разгадала одну из причин возникающего во мне состояния. Судя по всему, это защитная реакция моего тела. Оно так реагировало на страх и на неприятного мне незнакомца, причем реагировало с недавнего времени. Злость постепенно отпускала меня. Найдя вагон — ресторан и, заказав чай, я присела за пустой столик. Есть совершенно расхотелось. Я грела чашкой с горячей жидкостью замерзшие от эмоционального напряжения руки. Пить тоже не хотелось. Единственным желанием было остановить поезд и идти прочь прямо по пустым разноцветным полям куда глаза глядят, главное, подальше. Я больше не боялась незнакомца, теперь я боялась себя, того, что со мной происходит, того, как реагирует мое тело, разум, того, как легко выходят из-под контроля эмоции, которые я всегда без особого труда умела держать в руках, а некоторые из них стали вообще для меня в новинку.

-Да, Алиска, ты зря беспокоишься, что я подыхаю со скуки, я тут попросту сума схожу.

Пузырьки продолжали шевелиться в ладонях, но очень слабо, где-то на самом краю ощущений в фоновом режиме. Большой глоток чая растекся по горлу живительным теплом, и мне стало легче. 'Что же делать? Совершенно необходимо попытаться контролировать и держать свои эмоции в узде, когда снова его встречу', — увещевала я саму себя, даже не удивляясь абсолютной уверенности в неизбежности нашей встречи. Если уж нас угораздило случайно увидеться здесь после вчерашнего происшествия, то вероятность повторной встречи в маленьком поезде очень велика. 'А, может, все не так уж и случайно, а вдруг, все подстроено? — пронеслась в голове безумная мысль. — Тьфу, так и параноиком стать не долго, — оборвала я себя. Хотя порою паранойя залог здоровья. — Я cгущаю краски, надо с этим завязывать'.

В жизни каждого человека встречаются решающие ситуации, когда кажется, что раздается колокол судьбы, и скрыться от этого оглушительного звона практически невозможно. В моей жизни сейчас, на первый взгляд, не происходило ничего судьбоносного, ну почему же тогда, черт возьми, я отчетливо слышала этот гулкий металлический звук.

Допив чай, отправилась обратно к своему купе, вглядываясь вдаль прохода и убеждая себя в том, что если снова увижу этого мужчину, спокойно пройду мимо, игнорируя и страх, и злость, и его жуткие глаза. Окружающие поезд ландшафты больше не занимали мою голову, слишком переполненную тревожными мыслями.

Открыв дверь купе, я обреченно уставилась внутрь, он сидел там, держа на коленях ноутбук, глаза, оторвавшиеся от монитора, пустовали, ничего не выражая, но все же заставили меня содрогнуться. Скрестив руки на груди, он молча ожидал, что я скажу.

У меня больше не осталось сил удивляться, я, кажется, растратила весь запас на год вперед. И вообще, когда в воздухе отчетливо попахивает серой от происков дьявола, есть ли смысл сопротивляться?!

— Что вы здесь делаете? — устало осведомилась я, проходя и опускаясь на свое место, зная заранее ответ, общее его направление, во всяком случае. Мы с ним едем в одном купе — жизнь решила в очередной раз испытать меня на прочность, только на прочность по отношению к чему, так и остается непонятным.

— Еду отдыхать в горы, — промолвил он, отворачиваясь к окну.

Крохотная надежда на то, что мужчина направляется в другой город на пути следования поезда, моментально испарилась в воздухе. Его, похоже, тоже не устраивала перспектива провести со мной ближайшие часы, на лице проступила раздосадованная маска, строгие черты еще больше заострились. У меня же появилась маленькая возможность украдкой рассмотреть его, пока он невидящими глазами скользил по густой кромке леса за окном. Возрастом, пожалуй, около тридцати пяти, он действительно мог бы показаться привлекательным, если бы не страх, который все еще моментами проскальзывал по моему телу, смешиваясь со злостью и любопытством в причудливом коктейле. Он не был привлекателен в обычном понимании этого слова, от него веяло холодом и жесткостью, знаете, как сабли, кортики и самурайские мечи, несмотря на то, что иногда очень близки к произведению искусства, все же в первую очередь относятся к холодному оружию. Если бы мне предложили описать его одним словом, я бы однозначно использовала слово 'пугающий'. Рассматривая его, я пыталась разгадать причины своего страха. Резко-прямой римский профиль, миндалевидные зеленые глаза, короткие черные волосы, тонкие губы твердо сжаты, а очертания верхней губы заострены и четко выделены. Сидя в расслабленной позе, он не казался мне таким нависающе огромным, хотя широкие плечи, обтянутые тонким бежевым пуловером, и большие руки все равно пугали. Лицом, пожалуй, он походил на Мефистофеля, во всяком случае, я его приблизительно так и представляла, только большая фигура не гармонировала с данным образом, мне всегда казалось, что этот герой должен быть поджаро худым.

Я отвела глаза и достала из сумки книгу. Себя все время приходилось контролировать, подавляя страх, а проще это делать, не смотря на попутчика. Изо всех сил я постаралась отвлечься на сюжет книги, запихивая подальше набор эмоций, терзающий меня. Закатить скандал с целью перемещения в другое купе не представлялось возможным, для этого попросту не находилось причин, сосед не храпел и вел себя прилично. При этом чувствовала я себя как истеричка со стажем, еще немного и сорвусь, а потом либо выпрыгну на ходу из поезда, либо запущу в нежеланного спутника книгой. Оба варианта никак не вязались с логикой, и я минут пятнадцать усиленно вчитывалась в одну страницу, так и не поняв из нее ни одной строчки.

Неожиданно его голос разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть.

— Я сильно напугал вас вчера? — он произносил слова, не поворачиваясь. И от того, что я не могу видеть сейчас его глаз, мне стало легче.

— И сегодня тоже, — выпалила, не задумываясь. 'Черт, не смей показывать ему своей слабости', — тут же подумала я, раздосадованная нелепой поспешностью ответа.

— То есть, я не это хотела сказать, — попыталась я исправить свою внезапную бестактную откровенность.

— Ну да, конечно, — он сильнее сжал губы, и на лице одно за другим промелькнуло несколько не распознаваемых выражений.

— Швейцария уже преподносила вам подобные сюрпризы? — в вопросе чувствовался подтекст, но где именно второе дно, определить не получалось.

— Честно говоря, не понимаю, что вы имеете в виду.

Он все еще не оборачивался, и я постепенно стала справляться с собой, хотя мой голос звучал как-то не естественно, готовый вот-вот сорваться на крик.

— Мне нравится эта страна, и сюрпризы сплошь приятные.

— Ну, это как раз неудивительно, думаю, горные пейзажи произведут на вас еще более приятное впечатление, если я, конечно, буду на расстоянии нескольких километров, — он говорил так уверенно, так же, как и про дурацкий ручей якобы в моих глазах, и это настораживало.

Вдруг пришло на ум, что его голос с металлическими нотками из моих последних снов, но, к счастью, он отличался, иначе я бы точно почувствовала себя героиней фильма ужасов.

— Вы слишком переоцениваете себя, уверена, хватит и ста метров.

Слова давались мне с большим трудом. Попутчик излучал энергетику опасности, ее улавливали все нервные клетки моего тела. Нож или пистолет из-за пазухи он, конечно, не вытащит, тут притаилось нечто другое, что-то более страшное, завуалированное, опасное. Я это чувствовала всей кожей.

Уголки его губ слегка вздрогнули. Он закрыл ноутбук, и положил его на стол, руки снова скрестились на груди.

— А вам нравится Швейцария? — решилась я продолжить разговор, обнадеженная некоторым отступлением страха.

— Да, я давно люблю эти места, хотя порой они навевают ненужные воспоминания.

Он медленно повернулся, окатив меня ледяным взглядом. Страх вернулся с новой силой, расползаясь по телу встрепенувшимися мурашками и откликнувшимися на них уже привычными пузырьками. Мне стоило неимоверных усилий подавить его, насколько это вообще возможно. 'Вот теперь я точно в ужастике снимаюсь', — пронеслось в голове.

— А вас никогда не мучают воспоминания?

Вопрос застал врасплох, особенно в сочетании с пытливым взором мужчины. Наверное, со стороны я выглядела комично, собираясь с мыслями перед каждым ответом. Он терпеливо ждал, пристально вглядываясь в меня. Я прекрасно понимала, что в вопросах таится скрытый смысл, но разгадать его не могла.

— Отвечу, если вы перестанете меня 'гипнотизировать'. У вас, что способность моргать напрочь отсутствует?

Он усмехнулся и стал намеренно блуждать взглядом по купе, временами все же цепляясь за меня своими колкими глазами.

Клешни ужаса слегка ослабили свою хватку, и я решила разговаривать только для того, чтобы отвлечься от неприятных ощущений.

— Да, меня иногда настигают воспоминания. Это свойственно всем людям, и я не исключение. Вы подразумеваете что-либо конкретное?

Похоже, его удовлетворил мой ответ, он перестал сжимать ладонями свои предплечья, и лицу вернулось спокойное выражение.

— Нет, конечно, нет, — слишком быстро проговорил он. — Раз уж нам предстоит ехать еще пять часов вместе... так ведь? — помедлил он, внутренне решаясь на что-то.

— Даниэль Вильсон, — представился незнакомец.

— Четыре, — машинально поправила я, взглянув на часы, тонкий браслет которых обнимал мое запястье.

— Арина Аверина.

— Вы русская, — скорее утвердительно, чем вопросительно прошептал он, и его брови удивленно взлетели вверх. Только через пару секунд я сообразила, что он перешел на русский, и последовала его примеру.

— Да русская. С чего вы взяли, что я еду туда же куда и вы?

— Хм, я лишь предположил, вы же не отрицали, а теперь, сказав, что ехать осталось четыре часа, подтвердили догадку.

— Порой жизнь преподносит нам странные неожиданности, — вымолвил он скорее себе, чем в ответ на мои слова, и я снова отчетливо различила холодные металлические нотки в голосе. Он прекрасно говорил по-русски, произнося слова не задумываясь, с правильными оборотами и окончаниями, без малейшего акцента.

— Вы хорошо владеете языком, но судя по имени, вы англичанин. Жили в России?

Его отчего-то насмешил вопрос, и лицо стало менее жестким из-за появившегося на нем странного выражения, а я впервые с момента нашей встречи смогла расслабить застывшие от напряжения плечи.

— Учился языку непосредственно у русских, скажем так, — ответил он, игнорируя вторую часть вопроса.

— Вы путешествуете, Арина?

— Да, я на отдыхе, а вы?

— В некотором роде. Здесь красиво в осеннее время, и я порою отправляюсь сюда, чтобы всецело отдаваться любимому хобби.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Иногда рисую, так, ничего примечательного, карандашные наброски.

— Вы профессиональный художник? — удивилась я.

Меньше всего я могла предположить в нем художника. Хорошая качественная одежда, дорогие часы и ноутбук, для меня это как-то не вязалось с представителями свободной профессии. Ну разве, что он рисовал на заказ, за бешеные деньги, варварские полотна с пышной роскошью, обрезанными головами лошадей и вычурными натюрмортами, которыми любят драпировать свои дома богатые, но недалекие люди. Мама называла такие 'шедевры' поздравительными открытками, и в негодовании морщила нос, проходя мимо.

— О, нет, что вы. Профессионально я занимаюсь совсем другим, а живопись — это так, изредка, для обретения гармонии с самим собой.

'И он тоже ищет тут гармонию, как любопытно'.

— Скажите, можно вам задать не совсем корректный вопрос?

— Смотря какой, — я снова рефлекторно отстранилась от его зеленых глаз, сосредоточившихся на мне.

— Ваши волосы, вы красите их?

Мне начинало надоедать, что я никак не могу предугадать, что же он спросит в следующий раз, хотя обычно разговоры с мужчинами предсказывала вплоть до многих мелких подробностей.

— Нет.

Раз уж он решил задавать нескромные вопросы, я тут же этим воспользовалась. Мне всегда нравилось расспрашивать интересных людей, хотя вопросы иногда задевали слишком личное. Я искренне надеялась никогда больше в жизни его не увидеть, но меня распирало любопытство, тем более что этот мужчина не смог бы войти в число стандартных даже если бы очень постарался, и хотелось понять, что с ним не так. Почему я так боялась его? Почему иногда снова видела размытые искры, смотря на него как бы сквозь них.

— Ваши глаза, вы получили их в наследство от родственников?

Его взгляд снова замер на мне, притягивая, поглощая и вселяя ужас. Спокойное выражение лица сменила жесткая гримаса. Я покрепче сжала в руках книжку, не желая поддаваться панике.

— В наследство, но не от родственников, — холодно процедил он сквозь зубы, и металл в голосе стал почти осязаем.

Кажется, мужчина разозлился, хотя причин для этого я не находила. И потом, что может значить его ответ? Меня интересовало, кто передал ему генетически такие редкого оттенка глаза. Как он мог получить их в наследство не от родственников? 'Ему, что пересаживали радужки глаза или что-то в этом духе', — поразила меня неожиданная догадка. На фантазию я никогда не жаловалась, и могла себе представить все что угодно, но это уже чересчур.

— Извините, — пробормотала я на случай если, догадка попала в цель или ушла недалеко от истины. Злить его совсем не хотелось.

— За что вы извиняетесь? А ваши, они чьи?

— Наверное, ничейные, хотя, скорее всего их бывший обладатель далеко затерялся в ветвях моего генеалогического древа, — я облегченно улыбнулась, стараясь немного ослабить напряженную атмосферу, так и бурлившую между нами, несмотря на безобидный диалог. Хотелось бы надеяться, что теперь правильно поняла, что он имел в виду.

Мы немного помолчали. За окном буйство осенних красок приобрело фантастические оттенки, и сейчас я немножко завидовала мужчине напротив, он, если бы захотел, мог, не искажая, сохранить навечно всю эту красоту, заморозить на листе бумаги ее величественное пестрение.

— Чем вы занимаетесь в жизни? — возобновил англичанин разговор, спустя несколько минут.

— Специализируюсь на информационных технологиях, — расплывчато ответила я. Вдаваться в подробности не хотелось, тем более с ним.

— Компьютерщик? — удивился он. 'Дурацкое определение'. — Про вас можно подумать все что угодно, но только не это. Такая специфическая профессия больше подходит увлеченным мужчинам.

На этот раз слова меня ничуть не удивили, я давно привыкла к подобным фразам и уже порядком устала оспаривать мужскую принадлежность моей специальности.

— И что же обо мне можно подумать? — как ежик вспыльчиво ощетинилась я.

— Что вы, например, искусствовед, судя по увлеченности, с которой бродили по музею, или юрист, если исходить из четкости и продуманности, с которыми вы строите предложения в разговоре, или муза какого-нибудь успешного мужчины, если выводы делать по вашей внешности и наручным часам.

Я зло сверкнула глазами, мне очень не понравилась цепь его умозаключений, и потом, кое-что он случайно угадал. Изящный аксессуар действительно подарил весьма успешный и обеспеченный человек, с которым, впрочем, меня связывала многолетняя дружба, хотя такое положение вещей ему очень хотелось поменять. Но для меня он всегда оставался просто другом, а подарок был единственным исключением из давно выработанных нами правил.

— Только прошу вас, не воспринимайте мои слова в штыки, я всего лишь ответил на вопрос, — добавил он, заметив выражение моего лица.

— Почему же только муза? Одно не исключает другого, — процедила я, все еще борясь со страхом, над которым сейчас злость брала верх.

— О, позвольте воздержаться от ответа на этот вопрос, поверьте на слово, я просто это знаю.

Его уверенность жутко бесила, так и подмывало ляпнуть какую-нибудь гадость, но страх, хоть уже и не так сильно выраженный, остановил меня от этого опрометчивого поступка. Инстинкт самосохранения, возможно, спасал меня сейчас, вот только от чего, понять я не могла.

Я почувствовала жгучую необходимость если не убежать, то хотя бы на некоторое время удалиться от этого человека на достаточное расстояние, прийти в себя, успокоиться, справиться с обуревавшими меня эмоциями, вдохнуть глоток свежего воздуха, в который бы не подмешивался чистый концентрированный ужас.

Не удостоив комментарием его фразу, я плавно поднялась, изо всех сил стараясь выглядеть как можно более спокойной и невозмутимой, прихватила с собой сумку и медленно вышла, закрыв за собой дверь. Эти несколько проделанных шагов морально вымотали меня окончательно, и я, чувствуя себя совершенно обессиленной. Спиной прислонилась к закрытой двери и с облегчением тяжело выдохнула. Глаза на некоторое время закрылись, и проходящий мимо мужчина, осведомился, все ли со мной хорошо. Отойдя от двери, и, уже двигаясь по коридору, я кивнула ему в знак согласия, не желая, чтобы мой попутчик услышал и сделал выводы.

Поезд проносился мимо широкого озера, и казалось, что он парит между небом и зеркальной гладью или двигается прямо по воде. Голова слегка закружилась, и, вспомнив, что сегодня так ничего и не ела, я запоздало отправилась обедать. Страх исчез, будто его никогда и не существовало, только пузырьки в руках снова тянули обратно к купе, в котором мне еще предстояло провести ближайшие часы. Они пульсировали и сталкивались, будто желая покинуть мои непослушные ладони и, сорвавшись с кончиков пальцев, устремиться назад. Они сами, без моего участия, выбирали направление движения. Происходящее не поддавалось уже никакому логическому объяснению, и мозг теперь даже не пытался уложить под все это реальную правдоподобную основу. Я осознавала, что вроде как все время сдерживаю вибрирующее быстрое движение пузырьков внутри себя, но для этого не прикладываю никаких усилий, просто это как настройка в компьютерной программе, прилагается ко мне. Я не позволяла им покидать тело, но понимала, если отключить настройку, они вырвутся наружу. Несколько раз, почти неосознанно, интенсивно сжимала кисти, стараясь усмирить взбесившиеся пузырьки и, скрестив руки на груди, продолжила путь.

Устроившись за столиком у крайнего окна, попыталась сосредоточиться на рассматривании посетителей. Накалывая маленькие кусочки еды и пережевывая очень медленно, я максимально оттягивала возвращение в купе, хотя понимала, что не могу вечно отсиживаться в вагоне-ресторане, как зашуганый кролик в норе.

'Ну и путешествие', — думала я, иногда нервно накручивая на палец прядь волос и вспоминая все идиотские истории про экстрасенсов, магов, заговоры, привороты и порчи, которые когда-либо слышала, и в которые никогда не верила, но в данный момент они назойливо всплывали в памяти. Впрочем, ни одна из них все равно не объясняла того, что со мной происходило в этом чертовом поезде.

'Надеюсь, мои глаза похожи на его только цветом, и людей не пугают до полусмерти. Они, конечно, непонятно по какой причине, заставляют отвернуться, но окружающие, слава богу, не шарахаются от меня, как я от этого Даниэля Вильсона. Ему тоже не комфортно находиться со мной в одном помещении, это хорошо видно и, более того, ощутимо почти физически'. И разговор получился какой-то странный. В общем-то и вопросы вполне безобидны, и ответы вполне ожидаемы, абсолютно обычно для двух посторонних людей, коротающих время в дороге, но почему же меня не покидало ощущение, что я хожу по лезвию бритвы — один неверный вопрос, одно неверное движение и... И что???.. Ответ не находился, как я ни старалась.

Я просидела так почти час, терзаемая подозрениями и неправдоподобными догадками, съев обед, вкуса которого так толком и не почувствовала, выпив три чашки кофе, которое, откровенно говоря, уже не лезло. Стрелки часов неслись так обезумевше быстро, что порою казалось, стоит только на секунду отвести взгляд, и они уже перескакивают на пять, а то и десять минут вперед.

Но бесконечно обедать невозможно, поэтому пришлось заставить себя встать из-за стола и проследовать по проходу поезда, с каждым шагом неотвратимо приближаясь к ужастику, в котором мне суждено участвовать еще два с половиной часа.

'Два с половиной часа предсказуемого мазохизма, и я снова буду наслаждаться отдыхом и постараюсь забыть этого зеленоглазого типа', — утешала себя я, медленно, но уверенно вышагивая по коридору.

Самое забавное, что, в придачу ко всему, из-за этих странных пузырьков в крови я начинала страдать раздвоением личности. Я знала, что идти в купе мне не хочется, инстинкты кричали, что это страшно, это неприятно, но видимых подтверждений подстерегающей опасности так и не появилось, и я, стараясь действовать, как взрослый адекватный человек, продолжала двигаться дальше. В тоже время возобновившийся бег пузырьков по венам подстегивал двигаться быстрее, притягивая к злополучному купе. Они все интенсивнее скапливались в ладонях, чудилось, еще немного и руки поднимутся, вопреки моему желанию, параллельно полу, как металлическая стружка, выстраивающаяся по силовым линиям большого магнита, и я стану похожа на зомби из дешевых американских фильмов. Повесив сумку на плечо, снова и снова сжимала и разжимала кисти рук, стараясь убрать или хотя бы ослабить это непонятное внутреннее воздействие.

Когда я снова увидела Даниэля Вильсона, если, конечно, мне назвали настоящее имя, он стоял в коридоре напротив купе, которое мы с ним по неприятному стечению обстоятельств делили, и разговаривал с пожилой женщиной. Она щебетала без умолку и смотрела на мужчину снизу вверх восхищенными глазами любящего поболтать человека, сцапавшего очередную ничего не подозревающую жертву. Судя по выражению лица, он уже порядком устал от перечисляемых ею красот местной природы, но найти достойного предлога, чтобы скрыться за спасительной дверью, не мог. В данный момент старушка, презабавно коверкая английские слова, говорила что-то о впечатляющем горном хребте, который он обязан посетить, раз уж приехал в Швейцарию.

Но странным было другое — все то время, что я неспешно приближалась к этой парочке, господин Вильсон, глядя в одну точку, судорожно сжимал руки в кулаки и так же быстро разжимал их в точно таком же неосознанном жесте, как и я. 'Как человек, готовящийся к драке', — промелькнуло в голове. Но откровенно скучающее и равнодушное лицо, начисто нейтрализовало эту мысль.

На секунду я замерла, пораженная увиденным. Мне показалось, что мы проделываем это одновременно, только мои кисти маленькие и молочно бледные, а его — внушительные и смуглые. Я выпрямила пальцы, а потом обняла себя руками, безуспешно пытаясь защититься от снова накатившего страха, когда заметила, что мужчина поднял на меня свои жуткие глаза. 'Скорее всего, это просто случайность', — уговаривала я себя, увидев, как он привычным жестом скрестил руки на груди, сжав ладонями предплечья.

И тут я уловила еще кое-что странное. Женщина рядом с ним не боялась, она продолжала возбужденно болтать, едва скользнув по мне быстрым взглядом. Прежде чем зайти в купе и закрыть за собой дверь, я успела заметить, что в глаза она мужчине старалась не смотреть, но чувствовала себя рядом вполне комфортно, в то время как меня продолжала сотрясать внутренняя дрожь от его близкого присутствия.

'Получается, что боюсь его только я, — внезапное открытие неприятно кольнуло. Люди избегают его пристального взгляда, как и моего, но не чувствуют всего того винегрета эмоций, который произвел на меня такое сильное впечатление, — думала я, глядя на бесшумно наползавший за окном вечер. — Похоже, я открыла в себе неожиданную ярко выраженную фобию — индивидуальная непереносимость отдельно взятого человека. Ладно, успокойся, еще немного потерпеть и мы приедем', — убеждала я саму себя. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я попыталась морально подготовиться, к неизбежному возвращению попутчика. 'Скорее всего, его имя я запомню на всю жизнь', — мелькнуло в голове, когда я снова раскрыла книгу и попыталась вникнуть в смысл текста.

Рассказ все-таки смог отвлечь мое внимание, тем более что мужчина не появлялся довольно долго. Я расслабилась и, подобрав под себя ноги, с удовольствием в сто сорок пятый раз погрузилась в обожаемую историю. Читать произведения Иоанны Хмелевской я могла сколько угодно. Приключения сильной, предприимчивой и изобретательной героини всегда заставляли меня восхищенно улыбаться. В этот раз вчитывалась с особым рвением, стараясь не думать о лишнем. Удобно устроившись, расслабила напряженные плечи.

Вот в такой свободной позе и с довольной миной на лице меня и застал мой спутник, уверенно скользнув внутрь. Я как раз добралась до момента, когда пани Иоанна пересекала в одиночку Атлантику на угнанной яхте, ориентируясь только на Южный крест. Сосредоточенно игнорируя его, я старалась сохранять бесстрастное выражение, и не прерывать увлекательное занятие.

— Прятались от меня? — произнес мужчина, глядя в окно и, похоже, намереваясь продолжить прерванный разговор.

Сначала показалось, что он издевается, рассчитывая задеть, но затем я отбросила эту поспешную мысль. В его равнодушном голосе не ощущалось ни капли сарказма.

— Слишком много чести, — громко ответила я, стараясь справиться с дрожью, и похоже это было на то, как храбрая моська гавкает на слона. Неприятно удивило, что он так хорошо разгадал мое состояние. Я всегда умела скрывать закипающие эмоции за маской уверенности и холодного безразличия. Долго тренировала показное равнодушие. Поначалу это являлось всего лишь защитной реакцией от внешнего мира, затем переплавилось в неотъемлемую часть натуры. Для достижения успехов в профессии, где окружают в основном мужчины, пришлось научиться толстокожести и совершенной непроницаемости, хотя бы внешне.

— Извините, я, наверное, не совсем корректен. Просто хорошо понимаю, что вам, мягко говоря, не нравится мое присутствие, — в голосе почудились примирительные нотки.

— Вам мое тоже.

— Да, но не в той мере, что вам.

— Откуда вы можете знать меру? — во мне снова закипала злость, вытесняя, впрочем, страх, и это приободряло.

Судя по тому, что пауза затянулась, ему пришлось поразмыслить.

— Отличаюсь наблюдательностью, — он слишком долго придумывал ответ, и я знала, что это неправда.

— Сомневаюсь, что дело в этом. Скажите, у вас случайно руки не болят? — решилась я задать свой вопрос, поддавшись внезапному импульсу.

— Нет, а у вас? — ничуть не удивился он, в то время как недовольная гримаса завладела его лицом. Я промолчала, понимая, что правильно заданный вопрос это девяносто процентов ответа, и мой не отражал того, что я на самом деле хотела узнать, но как можно спросить у постороннего едва знакомого мужчины что-то вроде: ' Скажите, вы не чувствуете в руках вибрирующее ощущение, как — будто под кожей бежит миллион нарзанных пузырьков? И не поэтому ли вы усиленно сжимаете кисти?'. Хотя, чего уж мелочиться, и у знакомого такое никогда бы не спросила, иначе рисковала оказаться в запертой комнате, изредка посещаемой пытливыми врачами.

Мужчина открыл лежащий на столе ноутбук и размерено забряцал по клавишам, недвусмысленно давая понять, что разговор на этом закончен. Во всяком случае, пока.

Сразу стало спокойнее, я понемножку свыкалась со своим необычным состоянием, решив пережить его как...ну, к примеру, как стихийное бедствие.

Тоскливо покосилась на его маленький компьютер, с сожалением вспоминая своего верного друга, достойное детище фирмы Sony, которому и в подметки не годилась эта примитивная, хотя и дорогая игрушка. Сейчас мой ноутбук одиноко лежал дома, и по нему я скучала примерно так, как скучают по домашним любимцам заядлые кошатники и собачники.

Следуя выработанному некоторое время назад правилу, я не брала на отдых ничего, что непосредственно относилось к работе, и даже вставляла в телефон другую, предназначенную для экстренных случаев сим-карту, номер которой знал только узкий кругу людей. В такие рамки я намеренно поставила себя несколько лет назад, впервые открыв, что максимум на третий день отдыха, причем неважно, где он проходил, уже снова сижу ночами в обнимку с ноутбуком и увлеченно работаю. В итоге это затягивалось на весь отпуск, и возвращалась я к рабочим будням, удовлетворенная, но измотанная и уставшая еще больше чем до отдыха. Олег неизменно отпускал шутки на эту тему в стиле: 'Опять Арина охотилась за границей на стадо взбесившихся дикобразов'. Поэтому теперь, отправляясь путешествовать, целенаправленно, но с трудом, как наркоман, сидящий на героине, я отдирала себя от компьютера, бережно сдувая с моей трудовой лошадки микроскопические пылинки. 'Он — единственный 'мужчина', которого я люблю всерьез', — часто усмехалась я про себя.

Завистливо вздохнув, устроилась поудобнее, отложила книгу и достала mp3-плеер. Вставив наушники, погрузилась в любимую музыку, пытаясь не вспоминать, кто сидит напротив, и что я чувствую по этому поводу. Музыка всегда увлекала меня, и этот раз не стал исключением. Когда слушаю слова песен в сочетании с гармоничным звуковым сопровождением, я представляю различные ассоциативные картинки, иногда получается очень забавно. Жаль, что нельзя сохранить как видео файл отпечатки разгулявшегося воображения, а потом просматривать их заново или показывать знакомым.

Я лишь на минутку прикрыла глаза, умиротворенная таинственным хрипловатым голосом, певшим о ночных странниках. Сознание при этом почему-то заполнили крупные дождевые капли, падающие с ночного неба на черный асфальт и сверкавшие как жемчужины в желтом свете одинокого фонаря. А в следующую секунду растерянно встрепенулась, услышав голос, тихо зовущий меня по имени.

— Арина, уже почти приехали, вы же не собираетесь провести в пустом поезде всю ночь, — голос на этот раз оказался не бесплотный из моих снов, а вполне реальный, равнодушный и холодный.

Сосед по купе смотрел на меня внимательным, вселяющим ужас взглядом. По спине снова поползли пугливые мурашки, и я быстро посмотрела в окно, за которым уже сгустился глубокий вечер. Удивительно, как я умудрилась уснуть в его присутствии. Несмотря на страх, вернувшийся ко мне с новой силой, радостная новость заключалась в том, что я проспала оставшееся до прибытия время.

'Вот-вот я смогу сбежать от него. Наконец-то'.

Собиралась с радостной поспешностью, не желая поворачиваться спиной к человеку, которого так боялась, и когда уже почти вываливалась из купе со своей объемной дорожной сумкой, раздался его голос.

— Арина, вы...может... — голос затих.

Если бы заговорил кто-нибудь другой, подумала бы, что меня хотят проводить или встретиться еще раз, но с данным человеком такой вариант отпадал автоматически, тем более что голос звучал резко и напряжено. Я замерла в ожидании продолжения, все же повернувшись спиной, не зная, что и предположить. Продолжения так и не последовало, и, вежливо выждав пару секунд, я с облегчением вышла.

Курорт

Свежий вечер, окутал меня атмосферой свободы и спокойствия. Страх отпустил. 'Отпустил навсегда', — про себя твердила я, в глубине души совсем не уверенная в этом. Все время казалось, что господин Вильсон смотрит мне в спину, и я постаралась скрыться от этого ощущения в разношерстном обществе прибывших в город.

Оживленно снующие по вокзалу пассажиры не раздражали меня, в их шумной толкающейся тесной компании, отдававшей потом и какофонией всевозможных запахов, я чувствовала себя гораздо спокойнее, чем в просторном купе всего с одним попутчиком.

Дальше пришлось ехать на автобусе, который специально приходил точно по прибытию поезда, поэтому опоздать я не боялась. Мой неприятный спутник — англичанин, похоже, добирался до места назначения другим транспортом. Украдкой разглядывая в свете тусклой подсветки людей, заполнявших салон, я его, слава богу, не увидела и всю дорогу успешно уверяла себя в том, что место, выбранное мной, конечно, небольшое, но вероятность там встретить этого типа приблизительно одна на тысячу. 'Ну что ж, с такими шансами можно спокойно вернуться к нормальному отдыху', — успокоилась я, подперев рукой голову и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за окнами.

В маленьком уютном городке я оказалась только глубоким вечером. Курорт расположился в ложбине, зажатый снежными вершинами, но сейчас я не смогла его хорошенько рассмотреть, горная ночь спустилась слишком быстро. Сезон здесь продолжался с декабря по конец апреля, поэтому в октябре туристы редко баловали милый уголок посещениями. В этом я и нуждалась — спокойствие, комфорт и теплая солнечная осень в обрамлении живописной зимы. Возможно, даже решу, в конце концов, поучится кататься на лыжах, хотя здесь и без этого хватит занятий.

Разместилась я в номере на последнем этаже хорошенького домика — отеля с покатой треугольной крышей, который меня вполне удовлетворил. Номер был оформлен в классическом стиле. Спальня в бежевых тонах с выходившими к горам окнами, задрапированными тяжелыми шторами. В центе комнаты располагалась большая кровать, по бокам, которой стояли антикварные торшеры, справа платяной шкаф и широкая тумбочка под обширным зеркалом, занимавшим противоположную от окна часть стены. Просторная гостиная в зеленой цветовой гамме с вкраплением серебристого красовалась огромным окном, заменявшим всю северную стену. 'Наверное, утром отсюда потрясающий вид', — подумала я и присела в мягкое кресло у стеклянного столика. Интерьер дополняла ваза с желтыми тюльпанами, и я с удовольствием вдохнула тонкий аромат. Запоздало вспомнив, что должна позвонить бабушке, выхватила из сумки телефон и молниеносно набрала знакомый номер.

— Арина, как тебе не стыдно, ну нельзя же заставлять меня так волноваться, — послышался после третьего гудка нервно-встревоженный бабулин голос. Пришлось в течение двадцати минут выслушивать укоряющую речь с правильно расставленными интонациями и паузами. Бабуля прекрасно владела ораторским искусством.

Единственный мой живой родственник — Антонина Павловна, в не таком далеком прошлом преподавала в университете математический анализ. Почти тридцать лет вдалбливания в девственно пустые головы студентов азов точных наук, оставили неизгладимый отпечаток на характере этой строгой и харизматичной женщины, в том числе на изощренных способах воздействия на единственную нерадивую внучку, то есть на меня. Сейчас она развернулась по полной, угрожая скорым сердечным приступом, пытаясь разжалобить пространными речами о тоске по своей кровиночке и умиляя воспоминаниями о том, каким чудным ребенком я когда-то была.

'Бабуля могла бы играть в театре', — хмурясь, думала я, рассеяно бродя по комнатам с трубкой в руках, раскладывая вещи и слушая вполуха. Ее репертуар не менялся годами, поэтому я особо не вдумывалась, а просто ждала, когда схлынет словесный поток. Она меня очень любила, и некоторые совершенно неженские черты характера я унаследовала именно от нее.

— Ба, мы же договаривались, что я позвоню, когда окончательно доберусь до места, — вклинилась я, наконец, в возбужденную тираду, пока она пару секунд переводила дыхание.

— Я все прекрасно помню, но это же не мешает дергаться за тебя. У тебя там все в порядке? Ты нормально питаешься? — посыпались стандартные вопросы.

— Да, да, пять раз в день маленькими порциями, — выдала я заранее заготовленный ответ. Иногда ложь во благо, иначе есть риск к завтрашнему утру лицезреть бабулю на пороге номера с термосом теплой домашней пищи. 'Пожалуй, она со своим стальным закаленным характером, могла бы по прямой добраться до меня через горы, игнорируя и поезда и самолеты', — размышляла я, открывая кран в ванной и обильно поливая пеной, начинавшую набираться воду.

Когда она немного утихомирилась, я, рассказала ей обо всех уже виденных красотах, заверила в своей благоразумности и пообещала регулярно звонить. Бросила на кровать телефон и нырнула в горячую пенистую благоухающую апельсиновым маслом воду.

Настал самый подходящий момент для обдумывания пугающих событий этого долгого дня, но думать не хотелось, мысли отличались бессвязностью, только холодные, притягивающие как под гипнозом и одновременно отталкивающие как хлесткая пощечина, глаза раздражающе четко маячили перед внутренним взором. Я встречала в жизни людей, к которым испытывала искрению симпатию с первого взгляда, много людей, которых терпеть не могла, попадались и вызывающие жгучее отвращение, напоминавшие рвотный порошок, никогда я не отличалась особым человеколюбием, но тут скрывалось что-то другое, что-то постороннее и непонятное. Я очень жалела, что не могу ни с кем поделиться всеми своими странными подозрениями. Может все же рассказать Алиске, но даже если она и воспримет нормально, то сомневаюсь, что сможет найти рациональное зерно во всем этом, так же как и я. Засыпала, так ничего и не решив.

После моего трехдневного пребывания в этом живописном уголке внезапно сошедший с ума окружающий мир снова обрел привычную нормальность. Бледность лица украсил легкий румянец, а отдохнувшее тело с удовольствием дышало свежим альпийским воздухом. Хотя курорт считался горнолыжным, у меня и без лишних приспособлений находилась масса приятных занятий. Просыпаясь под нежными лучами блестевшего на ледяных шапках гор солнца, я наслаждалась разнообразиями 'шведского стола' и отправлялась на пешие прогулки по окрестностям с маленькими группами разномастных туристов в сопровождении гида, проводила часы в термальных комплексах, проходила процедуры массажа и ароматерапии. Приятное времяпрепровождение насыщало и заполняло дни до отказа. Природа этих мест не прекращала радовать меня мягким климатом, обилием растительности и великолепным сочетанием тихой и прекрасной осени в городе и его окрестностях и звенящей зимней тишины обнимавших город снежных вершин.

Я расслабилась и обо всем забыла, кроме парящих в крови пузырьков, которые временами настойчиво давали о себе знать, еще больше усиливая благодушное состояние, и, как ни странно, способствовали полному растворению в атмосфере этого прекрасного края. Постепенно я привыкла к ним, будто всегда их чувствовала. Почему это ощущение появлялось и куда пропадало, я по-прежнему не знала. А как-то раз, следуя по одной из многочисленных пеших трасс, я вдруг ощутила, что они так переполняют мое тело, что еще немного, и поднимусь в воздух, а, может, сама стану воздухом, переродившись полностью в эти сумасшедшие, щекочущие счастьем пузырьки. Хотелось смеяться, ведь они — это я, а я — это они. Пытаться найти объяснение больше желания не возникало. Я была счастлива, а это самое главное. Дни пролетали как яркие солнечные зайчики, проникавшие сквозь окно в мой уютный номер.

После обеда четвертого дня я, одетая в теплые брюки, куртку, перчатки и вязаную шапочку, вошла в зал ледового комплекса в сопровождении случайно встреченного недавно русского, который отдыхал здесь с семьей, но при этом активно пытался завязать со мной пошлый курортный роман. Иногда меня просто поражала неуемная изобретательность, с которой он уже второй день подряд ускользал от жены и разыскивал меня в самых разнообразных местах. Сегодня он поймал меня берущей в прокате коньки и увязался следом на искусственный крытый каток. Мужчина совершенно не мешал мне и был вполне приятным в общении и культурным, я не тяготилась его обществом, но все время жалела бедную женщину, которой не посчастливилось связать жизнь с шустрым русским.

'Мда...вот и выходи замуж, а через пару лет, если не раньше, милый начнет игнорировать и бегать от тебя к более молодым и красивым, причем даже если ты супер модель с мировым именем, всегда может найтись более молодая и красивая', — думала я, зашнуровывая коньки. Хотя почему так сразу и бедная, беглого взгляда на супругу хватило, чтобы понять, что, несмотря на возраст, она прекрасно выглядит и одевается, похоже, в самых дорогих магазинах. Некоторые из ее шмоток даже вызвали во мне кратковременную зависть, что уж тут скрывать, я же все-таки истинное существо женского пола. Такие я даже сейчас, когда мое благосостояние обрело устойчивость, не могла себе позволить. 'Но зато я могу позволить себе съездить на швейцарский курорт, не имея рядом кобелирующего и, к тому же, давно опостылевшего мужа', — тут же нашлось стервозное утешение.

В отличие от лыж, кататься на коньках я умела с десяти лет, хотя и не особо хорошо, но достаточно, чтобы медленно скользить, получая удовольствие, и не терять равновесия на поворотах. Мой неуклюжий спутник несмело ступил на лед следом за мной и почти стазу очутился в лежачем положении. Я весело рассмеялась от комичности вида взрослого мужчины с некоторым брюшком, в шапочке с помпоном, развалившегося на скользком покрытии.

— Дима, вы давно катались последний раз? — поинтересовалась я, помогая ему подняться.

— В шестом классе, — сквозь смех промычал он.

— А кто вас научил кататься? — вставая и отряхивая колени, в свою очередь спросил он.

— Я дружила...

Сразу договорить не удалось. По спине прошел холодок, пузырьки возбужденно затрепетали внутри.

'Страх, снова страх', — лихорадочно думала я, уже понимая, что происходит. Холодок неудержимыми семенящими шажочками поспешил вверх по позвоночнику, ладони под перчатками вспотели, спина напряглась. Можно было не поворачиваться, не поднимать глаза к жесткому лицу с заостренными, будто вырезанными из металла чертами, я и так знала, что он здесь. Он находился в этом зале, находился рядом, я чувствовала его всей кожей, и он смотрел сейчас на меня со злой раздраженной гримасой на лице, пытаясь испепелить зелеными глазами, я была в этом уверена.

—...дружила в школе с одним мальчиком, который занимался конькобежным спортом. Мы с ним ходили на каток, где он учил меня, — медленно продолжила я, выдавливая каждое слово. Собрав себя по частям и расправив поднявшиеся от страха плечи, я обернулась и оказалась права практически во всем.

Англичанин стоял неподалеку за бортиком катка, облокотившись на покатый край. Его взгляд блуждал по мне, стараясь обходить глаза, и только выражение на лице не соответствовало предсказанию — грустное и какое-то обреченное. Хотя он и старался улыбаться красивой молодой женщине, которая кружилась перед ним на льду, но это ему плохо удавалось, тем более что улыбка странным образом искажала его облик, словно насильно одетая сверху. Женщина — блондинка с яркой притягательной внешностью красовалась белой шапочкой и вязаным платьем под цвет, предназначенным специально для катания. Ее огромные голубые глаза светились бескрайней любовью, когда она бросала на Даниэля Вильсона томные взгляды. Она походила на ожившую, воплоти, прекрасную снегурочку из забытой детской сказки. И смотреть на нее мне стоило не меньших трудов, чем и в его страшные глаза. Она даже заглушила на несколько мгновений сумасшедший леденящий душу страх.

Обожаемые мужчины, если вы до сих пор наивно думаете, что женщины ревнуют именно вас к потрясающим красоткам, должна разочаровать, чаще всего мы просто ревностно относимся к чужой красоте, затмевающей нашу собственную.

Вот как сейчас, мужчину за бортиком я боялась до оцепенения и тихо ненавидела одновременно, а женщина рядом с ним вызывала ревность, ревность, обращенную к самой себе.

Моя злость заполнила все помещение до самого куполообразного потолка. Мало того, что этот чертов англичанин оказался все-таки на моем пути и снова сверлит взглядом, как будто собирается убить в ближайшей подворотне, так еще и рядом с ним эдакая мисс совершенство. Теперь понятно, почему я его раздражаю, да после этой любая женщина будет противна.

Дима невзначай коснулся моей руки и посмотрел в направлении, столь сильно привлекающем мое внимание.

— Вы знаете этого человека? — растерянно спросил он, не понимая причины столь быстро изменившегося настроения.

Я с силой отдернула взгляд от неприятного мужчины и повернулась к спутнику.

— Нет.

Глядя на Диму, я одновременно могла слышать тихий английский диалог между Даниэлем Вильсоном и его идеальной подругой.

— Дени, но я хочу еще покататься, мы же только пришли, — обиженно упрашивал нежный женский голос.

— Покатаешься в другой раз, — сдержанно, но твердо ответил, мужской, уже хорошо мне знакомый.

Мой спутник все еще непонимающе молчал, смотря на меня и растерянно пытаясь найти правильный вопрос.

Когда несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув холодный воздух, я почувствовала ослабление страха и снова повернула голову в сторону мужчины с блондинкой, они уже быстро удалялись по направлению к выходу. Господин Вильсон тянул девушку за руку, а она возмущалась, явно не поспевая за его стремительными шагами.

— Теперь мы можем продолжить кататься? — проницательно предположил Дима, наконец сообразив, что к чему.

— Да, поехали, — задорно ответила я, с деланным энтузиазмом в голосе, быстро удаляясь по скользкой поверхности. Теперь придется отвечать на назойливые вопросы, этого не избежать.

— Кто это был? — ожидаемо прозвучало из-за спины, когда Дима, пыхтя, отчаянно пытался меня догнать.

Я резко остановилась и развернулась. От неожиданности он чуть в меня не врезался.

— Извините, у меня нет сейчас желания отвечать на вопросы, и мне пора идти.

— Я не хотел быть назойливым, просто то, как вы с этим человеком смотрели друг на друга... очень странно, как будто вы кровные враги, — проигнорировав мой выпад, продолжил он говорить.

— Удачно вам покататься, — сдерживая раздражение сказала я, и быстро направилась к выходу.

Выйдя из ледового комплекса, сдернула с головы шапку, погода, хоть и осенняя, баловала живительным теплом. Освобожденные волосы затрепетали на ветру. Я чувствовала себя совершенно измученной, как и каждый раз после встречи с Даниэлем Вильсоном. Похоже, он энергетический вампир, его присутствие мало того, что пугало и злило меня, одновременно еще и лишало сил. Такие эмоциональные встряски не проходили даром, и сейчас я чувствовала себя истощенной. Поднявшись немного вверх по знакомой туристической дорожке, я оперлась на большой валун под раскидистым, покрытым багряными оттенками осени деревом, и прикрыла глаза. Через пару минут, почти успокоившись, забралась на камень сверху и, обняв колени руками, положила на них тяжелую голову. Плохие предчувствия переполняли меня.

Интуитивно я понимала, что мне никуда не скрыться здесь от англичанина, он со своей женщиной явно расположился по соседству, и, вопреки желанию, мы будем все время натыкаться друг на друга. Никогда, не считала себя трусихой, но это все начинало сводить с ума, если что-нибудь срочно не предпринять, отдых будет окончательно испорчен, а он мне сейчас так нужен. Можно конечно вернуться в Женеву и провести там остаток отпуска, но так не хотелось уезжать из этого милого гостеприимного городка, где я впервые за долгое время смогла найти согласие с самой собой. Если, конечно, не брать в расчет жуткого мужика, который мне попался на глаза и здесь.

Еще жаль денег, потраченных на путевку, я всегда отличалась рациональностью и расчетливостью в финансовых вопросах. Так и подмывало подойти к мужчине и поговорить, выяснить, почему он так настойчиво смотрит на меня, как маньяк, завидевший потенциальную жертву, но опыт нашего недавнего общения показал, что ничего конкретного он не ответит. Да и откуда ему знать, почему я его так дико боюсь, почти первобытным страхом загнанного зверя. Ничего вразумительного не придумав, решила прибегнуть к золотой середине. 'Переселяюсь на базу отдыха в другом конце города. Правда это потребует лишних затрат, но спокойствие мне дороже'. При таком раскладе я могла и остаться здесь на все время отпуска и не нервничать каждый день, боясь, что снова встречу англичанина. Как говорится, и овцы целы, и волки сыты, и кости пастуха зарыты.

Погружение

Потянувшись на камне, я сползла вниз и отправилась к отелю. В номер поднималась медленно, по пунктам обдумывая план действий. Администратор объяснил, что, в принципе, сейчас не составит труда перебраться в другой конец города, и даже часть денег за путевку мне вернут. Был не сезон, и это давало некоторую свободу в выборе места, где я останусь до конца отдыха, поскольку туристов сейчас приезжало мало.

Отперев дверь, я легонько толкнула ее, и она гостеприимно распахнулась. Только один крохотный шаг внутрь и...

Перед глазами все закружилось, предметы поплыли вокруг грязными размытыми потеками, отчаянно не хватало воздуха, и я безуспешно пыталась глотнуть кислорода судорожными движениями выброшенной на берег рыбы.

Я, наверно, падала, но определить это не могла, смазанные пятна пространства кружились все сильнее вокруг меня словно водоворот. Глаза воспринимали реальность только перепадами оттенков, без конкретики, цвета постепенно выгорали, приобретая монохромность. Я больше ничего не слышала, все самые малейшие звуки: тихий неясный шум из окна, еле слышная речь портье на лестнице, мягкое шуршание коврового покрытия под ногами — все, что секунду назад мой слух улавливал, перестало существовать. Даже себя я не слышала, не слышала дыхания, когда пыталась втянуть воздух через широко открытый рот. Казалось, я нахожусь в вакуумной камере. Даже твердости пола под ногами не ощущалось. Это походило на состояние подвешенности в воздухе.

Возникла ужасная мысль, что, возможно, меня парализовало, или я в коме. В тупом онемении, завладевшем всем телом, я пыталась отыскать хоть какую-то нить связи с реальностью, но ничего не находила. Точнее почти ничего, я больше не чувствовала своего тела, попыталась поднять руку, чтобы нащупать впереди невидимые сейчас стену или шкаф, но не знала даже, удалось это или нет, все органы чувств перестали функционировать, не считая зрения, улавливающего лишь клубящиеся черно-белые всполохи. Единственное, что существовало — это пузырьки. Они по-прежнему настойчиво пульсировали, не давая потерять в этой нереальности себя. Они — это я, а значит, где они, там и есть я, там мое тело. Но сдерживающая оболочка исчезла, остались только они. Они бурлили и сталкивались, растворялись друг в друге, радуясь внезапной свободе. Я чувствовала их все вместе и каждый из них по отдельности.

Движение пузырьков сначала оставалось хаотичным, они циркулировали в пространстве, притягиваемые, как магнитным полем, к месту, где завершился последний мой шаг. Затем их беспорядочный поток начал закручиваться сумасшедшей спиралью. Больше не осталось рамок и ограничений, твердости плоти и четкости мыслей, существовал только стремительный бег пузырьков. Я обернулась этим безумным потоком. Это я пульсировала и закручивалась частицами некогда целого в бешеный водоворот. Все происходящее казалось безумным, но я помнила, знала это ощущение, оно было так же естественно, как свет, воздух и вода.

'Вода, вот, что это', — понимание пришло внезапно из ниоткуда. Я будто всегда об этом знала. Пузырьки не имели отношения к воздуху, я ошибалась раньше в определении, то, что называла пузырьками, было водой. Я была водой.

Блеклые пятна, окружавшие меня, окончательно растворились, их поглотил мой мощный водоворот, для того, чтобы мир вокруг разделился на две части. Что-то скользкое и холодное внизу, и нечто зеленое и теплое вверху, и между я — прозрачная, бурлящая, глубокая. Я это осознала не с помощью стандартных человеческих ощущений. Это чувствовали пузырьки внизу и пузырьки, ближайшие к зеленой яркости вверху, и все же ими всеми была именно я. Ослепительное чувство свободы, радости, неистовства первобытного движения. Времени тоже больше не существовало, поэтому не возможно было понять, когда все изменилось, может, прошли секунды, а может, годы или тысячелетия, прежде чем пузырьки стали собираться вместе, жаться друг другу, плескаясь, растворяясь мной, затем внутри меня, собирая меня по крупицам, выстраивая, как затейливый грандиозный конструктор. Каждую тонкую клеточную мембрану, каждую молекулу.

Когда я сумела услышать окружающий мир, он издавал странно знакомые рокочущие звуки, напоминавшие раскаты грома. Внезапно я поняла, что мое тело, моя оболочка вокруг пульсирующих пузырьков или, скорее, капелек воды, снова сдерживает их внутри. Попробовала пошевелить рукой, но ничего не получилось, вместо этого глаза распахнулись, несмотря на то, что после всего случившегося я даже не знала, есть ли у меня сейчас глаза.

До самого горизонта разливалась безбрежная синь моря, она соединялась с тяжелым серым пасмурным небом. Стоило только задаться вопросом о том, что это все могло означать, как другие мысли, проносясь нетерпеливыми кометами, заполнили голову. От них не получалось уклоняться, не удавалось думать о другом.

'Больше не хочу, я устала, очень устала. Он считает меня сумасшедшей. Он отказался от меня. Все мои мечты, все, чего я хотела, только быть с ним, быть рядом... Не могу все остановить, не могу справиться с бесом внутри. Я проклята, я проклята, я проклята...Мой зеленоглазый ангелочек, сын, который снился мне так долго, теперь он никогда не родится. Я никогда не смогу погладить его атласную щечку, подержать его в теплых объятьях'.

Я не понимала, что происходит, мысли возникали в голове одна за другой, абсурдные, шокирующие. Мысли мои и не мои одновременно, они причиняли боль. Боль крутилась внутри быстрыми колючими клубками, царапая края души. Она была так глубока, так реальна. Я почти задохнулась, ощутив ее острую горечь. Никогда в жизни я еще не сталкивалась с такой неистовой болью, просто не представляла, что так бывает, что душевная боль может многократно превышать физическую.

Попыталась направить мысли в другую сторону, спрятаться, закрыться, я и так знала их все до единой, но они не поддавались.

'Как я люблю тебя, твои яркие глаза, твою надменную улыбку, каждую выгоревшую на кончиках длинную ресничку. Это больно, но я справлюсь, не опозорю тебя, не стану твоей неугодной женой, ты будешь счастлив, счастлив, когда меня уже не будет'.

Внезапная догадка просочилась на поверхность ошарашенного разума: 'Я слышу чужие мысли, но нет, они не чужие, они же мои.' — Я будто раздваивалась на части, пропуская сквозь себя эти горестные раздумья, с большими усилиями проталкивая, то о чем действительно хотела в этот момент думать.

Тело тоже не слушалось. Хотела повернуть голову, но не могла пошевелиться. Я шумно дышала, несмело переминалась с ноги на ногу, но все это выражало не мои желания, то же, что я хотела, сделать никак не могла. Например, оглядеться вокруг, осмотреть себя, выяснить, где я и как сюда попала, но руки и ноги не поддавались. Глаза смотрели только прямо, на морскую пучину, судя по звукам, бившуюся о скалы, но даже предполагаемая скала не попадала в поле зрения. Я видела только часть левой руки, и то лишь потому, что она застыла, слегка приподнятая в каком-то судорожном болезненном жесте, сжимаясь и разжимаясь точно так, как тогда, когда я привыкала к пузырькам внутри меня. Что-то с ней было не так, но что именно, я так и не сообразила. Насколько было видно, от локтя до запястья руку покрывало облачко тонкого белого кружева, встревоженно колыхавшегося от порывов резкого ветра, но даже осмыслить этот странный факт я не могла.

Я вообще с трудом выделяла свои желания, другие желания, более сильные и властные, владели мной, и другие мысли захлестывали, не давая опомниться, обдумать происходящее. И еще боль, и сожаление, и неимоверная обреченность, неизбежность, фатум. От душевной боли не было спасения, хотелось кричать и кататься по земле в конвульсивных судорогах, но я не имела такой возможности.

Ноги вопреки моему желанию продвинулись вперед, делая несмелый маленький шаг, взгляд опустился, и я увидела травянистую землю, точнее, ее край. Я стояла на самой кромке высокой скалы. Море, с раскатистым гулом бившееся о твердый берег, находилось так далеко внизу, что казалось ровной неподвижной мраморной гладью. На синем фоне выделялся подол длинного персикового платья, заканчивающийся таким же тонким изысканным кружевом, как и на рукаве, из-под подола выглядывала изящная атласная туфелька.

Очередная порция неудержимых мыслей снова хлестнула меня нестерпимой внутренней болью, мысли окончились длинной молитвой, которую беззвучно произносили еле двигающиеся губы. В долю секунды я собрала все воедино и поняла, что сейчас произойдет.

Страх обуявший меня, усиливался болью и неизбежностью. Я пыталась что-нибудь сделать: остановить свои ноги, замереть, что угодно, только бы предотвратить ужас происходящего, но оставалась, по-прежнему, бессильной.

Последний шаг атласной туфельки видела как в замедленной съемке, страх и безысходность переполняли меня. В следующую секунду тяжелые веки закрылись сами собой, стопа, не найдя опоры, провалилась, увлекая все тело в пропасть. Я полетела вниз, истерично крича, успев лишь осознать, что голос, как и мысли, мой и не мой одновременно.

Падение было легким и коротким, встречные порывы воздуха несколько раз перевернули мое бессильное тело, летевшее как пустая тряпичная кукла. Недолгий иступленный крик оборвался слишком быстро. Я ощутила жесткий удар в спину чего-то твердого и острого, а затем только нестерпимую всепоглощающую боль, похоже, в море я так и не упала, разбившись об острые выступы скал. Боль практически разорвала меня на части. Она застилала весь мир, хотя теперь имела физическую, а не душевную основу. Я больше не кричала, а хрипела и булькала соленой жидкостью, вкус которой разлился по высохшим на ветру губам, и единственным желанием было скорее умереть, но смерть почему-то не приходила за мной. Скорее всего, она не спешила к тем, кто пытался подгонять ее, наказывала кошмарными мучениями. Минуты двигались как замороженные нескончаемо долго, залипая, будто сломанные клавиши компьютера, пока я сходила с ума от вязкой жгучей затягивающей боли и умоляла о смерти, глядя стеклянными глазами в небо, подернувшееся красной дымкой. Море терлось о каменную преграду, шурша и вздыхая, оплакивало, а может, просто смеялось надо мной, кто знает.

Я больше не могла терпеть мучения, и пробудившиеся пузырьки снова бившиеся, как в запертой клетке, внутри меня, подтверждали это. Несколько мгновений затухающий разум не понимал, что происходят изменения, но пузырьки задвигались все быстрее и быстрее, закручиваясь в колышущийся сумасшедший вихрь. Боль медленно отступила, словно я оставляла ее прямо у хоронящих меня острых выступов. Как будто невиданная сила притягивала меня, выдергивая из бившегося в предсмертных судорогах тела. Полсекунды — и в мире больше не осталось ни единого звука, еще краткий миг, и пропали цвета, запахи, привычные ощущения, и вот я уже переливаюсь и искрюсь под зеленым безграничным великолепием.

Господи, какое же облегчение растворить окружившую со всех сторон боль в крошечном рое таких родных частичек самой себя, сбрасывая физические рамки и все страдания с ними связанные. Я снова обернулась лишь бурлящим влажным потоком пузырьков, испытывающих неимоверное счастье. При этом я не могла думать, в обычном смысле этого слова, это скорее напоминало коллективный разум, когда все говорят и чувствуют одновременно и одно и то же. Ощущала, расслабление и спокойствие каждой капелькой этого разрозненного единства, и резко тянущее притяжение чего-то сильного, не позволяющего вырваться, хотя я и не хотела вырываться, не желала возвращаться снова к боли.

Очнулась на чем-то твердом и колючем, дискомфорт ощущалась даже через одежду. Глаза открывать не хотелось, да и сил на это не было. Все мышцы стонали от усталости, как — будто я несколько часов разгружала вагоны. Сначала решила заставить себя хотя бы пошевелиться, но потом передумала.

'Пробудившись от такого кошмара, можно позволить себе немного отдохнуть и прийти в себя', — устало подумала я. На этот раз мое воображение разошлось по полной. Такое мне уж точно никогда не снилось.

От раздумий оторвало неожиданное движение — кто-то легонько тряс меня за плечо.

— Арина...Арина, — настойчиво произносил резкий голос.

Удивившись, я с трудом заставила подняться отяжелевшие веки, создавалось такое впечатление, что на них лежат килограммовые камни. Глаза непослушно долго фокусировались на смуглом лице и глубоко черных, словно попавших под дождь волосах.

— Черт, только не это, — застонала я, поняв, что передо мной уже не ночной кошмар, а мой недавно ставший постоянным индивидуальный кошмар английского происхождения. Страх, прокатившийся по телу, уже не удивил, я была к нему готова. 'Кажется, у меня вырабатывается иммунитет, — констатировала я, обессилено прикрыв глаза. — Еще бы, он все время маячит где-то поблизости, мне что, убить надо этого типа, чтобы, наконец, освободиться'. Тогда эта мысль нагрянула впервые, и я даже не могла представить, сколько раз в последствие буду представлять в мельчайших подробностях смерть Даниэля Вильсона.

— Убирайтесь, — зашипела я сквозь зубы, резко распахивая глаза и пытаясь подняться.

Он проигнорировал меня, продолжая молча наблюдать.

Осмотревшись, я поняла, что лежу на полу в прихожей своего номера на расстоянии вытянутой руки от прикрытой двери, а колючая поверхность подо мной — ковровое покрытии.

'Неужели я заснула прямо здесь? Как такое могло произойти? — размышляла я, расправляя затекшие конечности. — И какого черта, он делает в моем номере'. Я снова закипала как чайник, как и каждый раз при встрече с этим человеком, только теперь не беспричинно. Страх продолжал одолевать, и я попыталась убедить себя, что неожиданный посетитель ничего не сделает мне плохого, а если и попытается, то я заору так, что будет слышно через все стены этой маленькой гостиницы, тем более что дверь только прикрыта, а в его лице не видно ничего угрожающего.

Мужчина, склонившийся надо мной, потянулся руками, и я конвульсивно дернулась. Он прекратил встречное движение.

— Я только хотел вам помочь подняться, — объяснил он, и я услышала в голосе что-то вроде жалости.

'Не может быть, наверно, мне почудилось', — прервала я эту бредовую мысль.

— Думаю, не стоит.

— Да, пожалуй, — ответил он, глядя, как я поднимаюсь, и быстро разогнул свое массивное тело. Я осознала, что он снова выражается четкими русскими словами, игнорируя родной язык. 'Как можно так чисто говорить на русском, будучи англичанином, будто он много лет провел в России', — недоумевала я.

Мы стояли очень близко и сверлили друг друга взглядами, как и тогда в поезде, только он спокойно и уверенно, с искрами злости в глазах, а я тщательно стараясь бороться с собственной трусостью. Прошла минута, прежде чем я смогла собраться и, поборов себя, спросить:

— Как вы тут оказались?

— Ты звала меня, и дверь осталась нараспашку, — равнодушно ответил он, не отрывая от меня холодной зелени глаз. 'Так, ну хоть что-то прояснилось,— вспомнив, как все закружилось перед глазами, подумала я. — Наверное, потеряла сознание и не успела закрыть дверь. Странно, отчего со мной это, я никогда раньше не падала в обморок'. А вслух раздраженно сказала:

— Мы не переходили на 'ты'.

— Так проще в сложившейся ситуации, — не согласился он.

За дверью прошли люди, и послышались веселые голоса, на меня накатило облегчение. Я находилась в своем номере, все вокруг привычно и знакомо, но чувство нереальности происходящего, проникшее прямо из моего кошмара, не проходило.

— Повторяю еще раз, на 'ты' мы не перешли и какого черта вы тут делаете? — окончательно рассвирепела я.

— Вы меня звали.

У меня больше не осталось сил сдерживаться, и я, повысив голос, стала выплевывать слова с динамикой скороговорки.

— Хватит повторять одну и туже чушь. Никого я не звала, а даже если бы и звала, то точно не вас. О вас я забыла совершенно, я даже имени вашего не помню и вообще вы, что, за стенкой живете, если расслышали, как я разговаривала, будучи без сознания.

Я могла уже и в это поверить, хотя сомневалась. Если бы он жил за стенкой, ощущение дискомфорта и страха не покидало бы меня, к тому в соседний номер поселили молодую пару из Франции, это они только что проходили мимо двери, весело щебеча какие-то нежности, а на этаже всего два занятых номера.

— Наверное, я неправильно выразился, вы звали меня, но, скажем так, не вслух, не голосом, — разъяснил он с еле проступающим сквозь маску равнодушия любопытством.

Я уставилась на него в вопросительном непонимании, даже приблизительно не представляя, что всем этим он хотел сказать. Это уже становилось забавным, и я намеревалась выслушать, то, что он будет говорить дальше, вдруг пойму, почему трясусь от него как кролик.

— Вам, наверное, стоит присесть, — указал мужчина рукой на софу, стоящую в метре от меня.

— О, только не шокируйте информацией, что вы агент спецслужб или экстрасенс, — попыталась я съязвить, скривив лицо, намекая на то, что сейчас он мне сообщит нечто сбивающее наповал с ног, но все же плюхнулась на сидение и сложила руки на груди.

— Ну и... — поторопила я.

Он засунул руки в карманы джинсов и начал бесстрастно рассказывать кусочки моего недавнего сна или, точнее сказать, галлюцинации, которую я увидела, когда упала в обморок.

— Вы внезапно возникли в незнакомом месте, скорее всего, в какой-то критической ситуации. Как вы там оказались, вы не могли понять, и сделать хоть что-то не были в состоянии. Тело не слушалось. Вы все слышали, все понимали, но как бы сквозь что-то постороннее и думали вы тоже сквозь другие ваши мысли. Затем критическая ситуация превратилась в смертельную. Вы умирали, испытывая страх и боль. Вы звали меня, и я вас услышал.

Воцарилось тягостное молчание. Сказать, что я поразилась, это не сказать ничего, я даже рот открыла от удивления.

— Так, значит, я угадала, и вы все-таки экстрасенс, или я умудрилась в бессознательном состоянии разболтать все, что мне привиделось? — прошептала я, нетерпеливо ожидая дальнейших объяснений.

— Это не обморочный бред, это все случилось с вами на самом деле, и...

— Вы, что издеваетесь надо мной? — сорвалась я на крик, не дав ему договорить.

— Если перестанете перебивать, возможно, все поймете, и мне не придется отвечать на бессмысленные вопросы, — зло процедил он сквозь зубы. Его тело напряглось, и он зашагал из стороны в сторону перед софой.

Я замолчала, решив, что встретила сумасшедшего, и самым лучшим в данной ситуации будет дать ему выговорится. Увидев, как я захлопнула рот, и продолжая маячить перед глазами, он возобновил безумный рассказ.

— Мы с вами связаны, ну как сиамские близнецы, только не физически, не сросшимися частями тела, а энергетически, мы две половинки одной энергии, или можете назвать это сущностью или силой. Я не знаю, что это точно, просто подбираю слова, сопоставимые по смыслу с реальным положением вещей. Так вот, когда ты умирала, тебя захлестывала боль, и ты все равно что дергала меня за нервные окончания энергии, опутывающей нас, и я почувствовал, что с тобой происходит. — Мой источник страха и раздражитель снова перешел на 'ты', но я даже не пыталась перебить, сказанные слова ввели меня в ступор.

— Я понял, что ты погрузилась. Со мной давно этого не случалось, я много лет не ощущал ужаса твоей смерти, и поэтому не сразу вспомнил и сообразил, и по этой причине спустя лишь некоторое время смог тебя выдернуть оттуда. Ты не умеешь возвращаться, и все время выскальзывала неосознанно, не желая поддаваться, и возвратить тебя стоило мне больших трудов.

Последняя фраза звучала как оправдание и сожаление, и это добило меня окончательно. Когда там у шизофреников обострение? Весной и осенью?!

Он остановился перевести дыхание, рассматривая меня, возможно, ожидая реакции.

Наверное, я могла бы сейчас выдать что-то едкое, саркастическое, но воспоминания о том, что я видела и чувствовала некоторое время назад на скале, одновременно лежа на полу в прихожей, застопорили все возможные колкости в сжавшемся горле. Я ощутила как наяву и боль, и желание смерти, почти осязая всю реальность пережитого кошмара. Слишком явно, слишком остро, каждый вздох, каждое биение испуганного сердца, доживающего последние минуты и то, как неведомая сила резко вытаскивала меня.

— Зачем? — вымолвила я, борясь с бунтовавшим разумом, который утверждал, что я сумасшедшая идиотка, если верю, постороннему, да еще и пугающему меня до чертиков человеку. Все это звучало как горячечный бред больного, заключенного в желтом доме и лежавшего в одной палате, к примеру, с 'Наполеоном'. Душевное не здравие мужчины не оставляло сомнений, но интуиция подсказывала обратное.

В его рассказ можно не верить, но как можно не поверить тому, что что-то не так, что-то происходит, и если сцена на скале мне почудилась, то откуда он знал подробности моих чувств и физических ощущений при этом. Но воплотить все эти мысли я смогла только в короткий вопрос, понимая, что потакаю сумасшедшему:

— Зачем ты забрал меня оттуда? — я тоже перешла на фамильярное обращение, наплевав на правила приличия, слишком много подозрительных мыслей в данный момент разрывали мой мозг. Может, данный вид психоза заразен?

Похоже, он ожидал другую реакцию, и несколько долгих секунд обдумывал ответ.

— Я у тебя в долгу, — пожал господин Вильсон широкими плечами. — Если бы ты осталась там, то мучительно бы умирала много часов, удар нанес повреждения, несовместимые с жизнью, но достаточные, чтобы длительно терзать тебя. В итоге ты вернулась бы, но я не хотел твоих страданий, и потом, все это время я бы чувствовал тебя, переживаемые тобой эмоции, и ты бы все равно притягивала меня. Меня бы корежило вместе с тобой.

Тут я не выдержала, ступор прошел, и от моей лояльности к стоящему напротив психопату, не осталось и следа.

— Стоп, хватит! — заорала я, вскакивая, так и не сумев справиться со взбудораженным разумом. — Вы несете какую-то чушь, и я не обязана все это слушать. Насмотрелись остросюжетных фильмов и проецируете их на себя. Да сколько угодно, только меня в это не надо вмешивать. От мистики меня мутит так же сильно, как и от фантастики. Убирайтесь сейчас же и поищите себе более благодарную публику.

Его лицо потемнело, черты окаменели и заострились еще больше от гнева, застилавшего жуткие глаза. Он заорал на меня в ответ так, что казалось, стекла полопаются в окнах.

— Ты самоуверенная, стервозная дура! Ты что, вообще не способна рационально мыслить?!

Он смотрел в упор, не давая ни на секунду оторваться от гипнотических глаз, держа как в огромных тисках вместе со страхом, который забурлил в моей крови где-то на грани возможностей натянутых нервов, вместе с пузырьками, взбесившимися от его близости.

— Ты же чувствуешь это, как и я, — резко опустил он голос до звенящего шепота, но угроза в нем проступила от этого еще более отчетливо. Одновременно он придвинул свою огромную смуглую руку к моим сжатым пальцам.

Я сразу поняла, что он имел в виду. Он даже не прикоснулся ко мне, но все пузырьки во мне немедленно устремились по направлению к его руке, они скопились в ладони, сильно ударяясь о кожу, притягивая мою кисть все ближе к его ладони. Взглянув на руку, я отчетливо увидела, как она, не спрашивая хозяйку, медленно движется к руке англичанина. Вытаращив глаза, я пыталась отдернуть ее, она поддавалась, но пузырьки мешали мне, продолжая упорно сопротивляться и тянуть ладонь обратно.

Тут Даниэль резко поднял свою руку, сжатую в кулак, вверх, одновременно разжимая пальцы, и я уже не смогла удержать пузырьки внутри себя. Они рефлекторно дернулись следом за его рукой, поднимая меня быстрым движением. Я даже не успела сообразить, что произошло, как оказалась подвешенной в воздухе, с вытянутой правой рукой и ладонью, раскрытой навстречу большой мужской ладони. Я в растерянности уставилась вверх на наши руки, они не касались друг друга, находясь на расстоянии десятка сантиметров, и он не держал меня. Я просто зависла в воздухе, притягиваемая неведомой силой, к которой словно привязало все многочисленные пузырьки внутри ладони. Испуганно опустив голову к суровому лицу, которое сейчас находилось на одном со мной уровне, я перебирала ногами, не находя опоры.

Его скулы напряглись, выразительно очерчивая строгие черты разъяренного лица. Мне захотелось сжаться в комок и исчезнуть, а он, не мигая, глядя на меня, как очковая кобра, продолжил говорить с холодящим металлом в голосе:

— Мне совершенно не интересно стоять здесь и убеждать тебя в чем-либо. Ты как бельмо на глазу, и я много лет мечтал, чтобы ты не родилась, или чтобы я тебя не встретил, ты мое вечное наказание, и терпеливой нянькой быть я не намерен. Я облегчил твое первое погружение, а значит, мы с тобой в расчете. Я не планета, и мне не нужны спутники, вращающийся по орбите вокруг меня, тем более такие высокомерные и тупые как ты, но теперь уже нет выбора. Сейчас я спущусь и принесу кофе, а ты пока как взрослая девочка вспомни все, что происходило с тобой за последнее время и перестань отрицать очевидное, а затем мы обговорим правила, соответствующие сложившимся обстоятельствам.

Он одернул руку так же резко, как и поднял, и я уже, не сдерживаемая больше невероятной посторонней силой, шлепнулась обратно на софу, послушная знакомой силе тяготения. Мужчина развернулся и вышел, оставляя меня в шоковом состоянии.

Наверное, теперь я смогла бы поверить во что угодно, даже в марсиан или в воцарившуюся по всему миру демократию. Руку несильно саднило от недавнего неудобного положения, кровь отлила от нее слишком быстро. Я успокаивающе погладила ее другой рукой, не двигаясь с места и даже не надеясь сбежать. Мысли перекатывались медленно как крепкое желе.

Я, конечно, до смерти испугалась, но способность думать не потеряла. Англичанин был прав, отрицать очевидное уже не представлялось возможным. Пузырьки во мне, эта их бурлящая энергия изначально не сопоставлялись со стандартным пониманием жизни, но я смогла справиться с этим и принять как неизбежное, а теперь выходило, что мой неприятный попутчик из поезда чувствует что-то подобное, да еще может притягивать и держать меня с помощью этих пузырьков, подвешивая как яркую игрушку к новогодней елке.

'Супер, только этого мне не хватало, — потихоньку выходила я из ступора. — И о каких правилах он говорил?' Я глубже устроилась на сидении. Бежать не имело смысла. Господин Вильсон знал о происходящем гораздо больше, чем я, и хотя меня уже колотила нервная дрожь, я сжала пальцы рук и заставила себя не трястись. Требовалось выяснить, что происходит и что мне теперь со всем этим делать, а единственный кто мог ответить на вопросы, отправился за кофе.

На дружескую беседу это вряд ли будет похоже, поэтому пришлось готовить себя к очередному похожему на пытку разговору на повышенных тонах.

Мужчина вернулся, когда я уже более или менее смогла переварить все сказанное и решить, что во чтобы то ни стало должна выудить из него как можно больше информации. Как говорится, кто владеет информацией, тот владеет миром, а потом уже в спокойной обстановке определю что со всем этим делать. И еще решила изображать паиньку и не злить господина Вильсона — вдруг он умеет что-то более серьезное, чем показал мне.

Он прикрыл за собой дверь и, сделав пару шагов, остановился рядом. Молча протягивая большой пластиковый стаканчик, над которым поднимался пар, мужчина присел на другой край софы подальше от меня и, глядя прямо перед собой, стал отпивать жадными глотками из второго стаканчика. 'Кажется, обычное спокойное состояние вернулось к нему', — с облегчением подумала я. Так мы и сидели в полной тишине, ожидая, что начнет другой.

Емкость с кофе спасительным теплом согрела мои застывшие пальцы, но, отхлебнув немного темной жидкости, я скривилась и возобновила прерванный разговор совсем не так, как планировала.

— Терпеть не могу растворимый кофе, тем более с сахаром. Тут, похоже, утопили целую сахарницу.

— Пей. Я специально попросил добавить пять ложек сахара. Тебе сейчас необходима горячая сладкая жидкость для восстановления после погружения, — тихо проговорил он, по-прежнему не поворачиваясь ко мне. Он с таким напором сверлил взглядом противоположную стену, что будь я на ее месте, давно бы осыпалась на пол горсткой пепла. Он снова замолчал, и я решила напрямую спросить, о том, что вот уже как неделю бесило и раздражало меня.

— Почему я так тебя боюсь? Со мной никогда такого не случалось. Или это не имеет отношения к рассказанному, и я просто неожиданно труслива?

Безобидный, как мне казалось, вопрос заставил этого страшного человека вздрогнуть, и он будто очнувшись от глубоких раздумий, угрюмо поморщился, но совсем не удивился, из чего я сделала вывод, что он знал о страхе также точно как и я.

— Могу тебе, конечно, рассказать, хотя история далеко не из приятных, но делать этого не стоит. Ты должна вспомнить сама, если расскажу, твое подсознание скорей всего заблокирует эти воспоминания, спасая мозг от неминуемых перегрузок. Ты должна все увидеть, осмыслить и понять сама, тогда процесс пробуждения пройдет легче и быстрее. Могу только сказать, что однажды ты меня спасла, заплатив за это слишком большой ценой.

— Пробуждение? — непонимающе приподняла я брови.

— Ну, это опять моя личная терминология, возможно, не совсем удачная, но приблизительно подходящая по смыслу. Ты всю свою жизнь как будто спала, не помня о том, что внутри тебя есть та энергия, которая нас связывает, а потом она стала просыпаться в тебе. Понимаешь, это может дремать внутри нас годами, может, всю жизнь, если только мы не приближаемся на определенное расстояние друг к другу. Какое это расстояние, я точно не знаю, но думаю, когда ты приехала в Швейцарию, я оказался как раз настолько близко, чтобы твоя часть энергии почувствовала мою, и процесс запустился. Вот почему я предположил, что ты в Швейцарии впервые. Я много раз приезжал сюда, но тебя не чувствовал, или если ты и появлялась здесь до этого, то в разное со мной время.

— Но ты же знал обо всем еще до того, как встретил меня? В музее ты стоял с таким лицом, будто увидел привидение, но понимаешь происходящее.

Я и сама не заметила, как стала послушно цедить из стаканчика мерзопакостный переслащенный напиток, слишком завороженная странностью этого разговора и вопросами, возникавшими по мере его продолжения.

— Да, иногда кто-то из нас просыпается сам, без помощи второй половины энергии. Я обратил внимание, что так бывает только с одним из нас. Почему это происходит, я не знаю, впрочем, как и то, что в таких случаях служит причиной пробуждения. Я потратил много времени погружаясь, и сделал вывод, что скорее всего это случается, если в настоящей жизни возникает ситуация, похожая на ситуацию, ставшую причиной смерти в прошлой жизни. Например, в этот раз мое пробуждение пришлось на четырнадцать лет, я заработал отек легких, и когда врачи пытались откачать меня, сильно задыхался, горло будто сдавило металлическим обручем, и тогда впервые я почувствовал странное щекочущее ощущение в руках, прежде чем потерял сознание. Гораздо позже, когда погрузился и вспомнил прошлое, я понял, что возможно пробудился потому, что в прошлой жизни меня задушили.

До меня доходило очень медленно, наверно, потому, что слова впивались голодными пиявками в и так уже перегруженный мозг. Было жутковато оттого, что мы вот так сидим и разговариваем, как старые добрые друзья, словно обсуждая школьные шалости, хотя на самом деле далеко не детская тема давила и поражала меня все больше.

— Я что, видела свою прошлую жизнь? — обомлев, еле слышно промямлила я.

— Не совсем так, ты не видела, а скорее вернулась в нее. Твоя душа, покинула тело и, как на волнах памяти, нырнула в прошлое. Обычно так и происходит, впервые мы возвращаемся в момент окончания прошлой жизни, в момент смерти, может, из-за того, что смерть и есть пограничное состояние между жизнями, для того чтобы вспомнить, осознать само наличие прошлого, а один раз побывав, способны нырять туда сколько угодно. Любое время прошлой жизни и любая ситуация становятся доступными для посещения. Душа уже помнит маршрут возвращения. Хотя опять же, не слишком цепляйся за мой термин 'душа', я ведь на самом деле не имею и малейшего представления о том, что это.

Напряженно вслушиваясь в каждое его слово, я впилась ногтями в нежную кожу ладони. Разжав пальцы и глядя на бледные следы, проступившие на руке, я поняла, что именно, помимо очевидного, мне показалось странным там, на скале. Пальцы руки, покрытой кружевом, были очень тонкими с коротко обрезанными ногтями, а я всегда носила аккуратный маникюр с длинными ногтями, ровно настолько, чтобы не мешали работать на клавиатуре. Да и рука выглядела по-другому. Я ее знала в мельчайших деталях, поскольку она принадлежала точно мне, но мои руки сейчас сильно отличались от нее, не такие тонкие, но гораздо более бледные.

— Расскажи, куда ты попала? — прервал он мою задумчивость. — Я кое-что знаю о твоей прошлой жизни и хочу убедиться.

Я тяжело вздохнула, не особо хотелось воскрешать жуткий момент на скале и у подножья, но подчинилась, и по пунктам перечислила все немногочисленные события, произошедшие, когда я, если верить его словам, погрузилась в прошлую жизнь. Он кивнул головой соглашаясь.

— Ты еще не вспомнила все из той жизни, и на это понадобится некоторое время, но так как ты уже туда ныряла, душа знает путь, и можно рассказать тебя кое-что из прошлого.

— Ты родилась в середине восемнадцатого века в семье богатого американского промышленника. Единственному своему ребенку он отыскал блестящую партию — мужчину из знатного, но стремительно беднеющего рода. По счастливому стечению обстоятельств ты влюбилась в него, для того времени выходить замуж по любви — несказанная редкость. За несколько дней до свадьбы в город приехал его друг, и в этот момент началось твое пробуждение. Как ты понимаешь, этим другом был я. Пробуждение проходило очень быстро, и хотя мы ни разу и не встречались, ты чувствовала непонятные и пугающие симптомы все сильнее и сильнее, а однажды, когда пришла в гости к матери своего жениха, я уже гостил в доме. Мы очутились очень близко, друг от друга, только ты на первом, а я на втором этаже. В общем, опуская подробности, твоя часть силы потянулась за моей, и ты оказалась подвешенной в воздухе, между полом и потолком. Хорошо хоть, в этот момент ты находилась одна в комнате. Проблема состояла в том, что ты воспитывалась в строгом католицизме с рождения и не просто до смерти испугалась, а решила, что в тебя вселился бес. Ты убежала, но на следующий день рассказала все жениху, наверное, ища понимания и поддержки, но все вышло с точностью, да наоборот. Он тоже всегда фанатично относился к вере и не только не помог, но и, объявив, что ты одержима бесом, отказался жениться. Ты очень любила и, скорее всего, подозревая, что твой влиятельный отец все равно заставит его, бросилась со скалы. Я же запершись, пять часов корчился в гостевой комнате, пока ты умирала. Мой друг, а твой жених на следующий день рассказал мне о твоей 'одержимости бесом', и я понял, что ты в очередной раз погибла по моей вине.

Он замолчал, и опустившаяся на комнату тишина стала невыносимой и осязаемо тяжелой. Я переваривала грустную историю прошлого, искренне жалея глупую влюбленную девочку, жалея себя.

— Почему тогда ты не помог мне выбраться из боли, как сегодня? — Оборвала я, в конце концов, уже звенящую напряжением тишину.

Мужчина с силой смял в руках опустевший стаканчик, в его позе и движениях просматривалась горечь.

— На тот момент я пробудился только недавно и еще не умел владеть энергией, не знал вообще, что с этим делать, хотя и вспомнил уже достаточно. Я не сумел бы выдернуть тебя как сегодня, а даже если бы и мог, ничего бы не вышло. Ты находилась в одной жизни со мной. В реальной на тот момент жизни, а не в воспоминании. Можно насильно выдернуть тебя из воспоминаний, да и то, только пока ты не умеешь сопротивляться, но как вытащить твою души из реального тела? Куда ей возвращаться?

— И как долго я буду вспоминать все? — вздохнула я, внутренне надеясь, что не все воспоминания такие болезненные и, к тому же, связанные со смертью.

Он наклонил голову, поглядывая на меня исподлобья.

— Не знаю, бывает по-разному, постепенно все свяжется воедино как большая мозаика в твоей голове, соберется в различимую и понятную картинку.

— И сколько же разрозненных частей у мозаики? — затаив дыхание, задала я очередной вопрос.

Он понял, что я говорю о количестве прошлых, прожитых мной жизней.

— Четыре, не считая этой. Так что тебе предстоит вспомнить еще три.

— Мы, что во всех в них встречались?

— Нет, находились близко только в двух, и в этот момент пробуждался один из тех, кто все еще спал, и только в одной мы были знакомы.

— Ну, тогда откуда ты знаешь про мои четыре жизни? А вдруг я попросту не родилась в одной из тех, что ты прожил, или например, родилась уже после твоей смерти? — недоумевала я.

— Хорошо бы, но с нами так не получается, — усмехнувшись, ответил он. — Мы энергетические носители одного целого, две равнозначные половины. Мы обычно рождаемся очень далеко друг от друга, в разных странах, но в одном и том же временном промежутке, случается, что ты опаздываешь на несколько лет, бывает я отстаю, но большую часть проживаемой нами любой из жизней, существуем мы оба, обе половины. Кстати основную часть сведений о нас, рассказала мне ты, в той жизни, где единственный раз, кроме этой, мы были знакомы.

Англичанин повернул голову, и его глаза привычно погрузили меня в приступ леденящего страха, я неосознанно отодвинулась на самый краешек софы.

— Что, так страшно? — поинтересовался он, с любопытством рассматривая мое лицо.

— Твои глаза... — проговорила я, — они так похожи на мои, почти такого же редкого неестественного цвета, только темнее. Это оттого, что мы...?

— Ах, это. Кто знает?! — не дав мне договорить, почему-то жестко и отрывисто рассмеялся он. — Это как раз относится к той части, которую ты сама должна вспомнить. Могу только сказать, что в одной из жизней ты пробудилась очень рано, почти с рождения, и знала о нас гораздо больше, чем я даже сейчас, и сила в тебе превышала все разумные границы. Возможно ты сама найдешь ответ в воспоминаниях.

За окном яркий искрящийся на листве день постепенно вырождался в пасмурный унылый вечер, а мы все сидели и тихо переговаривались в медленно темнеющей прихожей. Я больше не пыталась что-либо сопоставлять или подвергать его слова изощренному смысловому разбору. И дело даже не в том, что окончательно поверила в это сумасшествие и психоз двоих почти незнакомых людей, просто теперь точно знала, что все так и есть, не нужно примеров, демонстраций и доказательств. Я точно знала, что меня с этим чужим человеком связывает что-то невидимое, сильное. Я по-прежнему съеживалась от его присутствия, но то, чего мне недоставало все эти последние месяцы, заняло свое законное место, словно поиск смысла жизни увенчался успехом. Стало комфортно, цельно, потому, что я теперь знала, что именно со мной происходит, что именно не так.

Параллельно возникло море вопросов, и они продолжали прибывать, но некоторые особенно терзали меня.

— Почему мы такие? Кому и зачем все это нужно?

— Этого я не знаю. Поразительно, ты так спокойно восприняла доказательство теории переселения душ. Твоя религия что, не мешает этому? — отозвался он, указывая рукой на мой нательный крестик, зацепившийся за молнию расстегнутой куртки, которую я так и не успела снять. — А как же рай, ад и тому подобное?

— Никогда всерьез не верила в них, и религиозностью никогда не страдала, в отличие от прошлой жизни, — почти давясь сочетанием 'прошлая жизнь', пробормотала я.

— Это хорошо, не закостенелость мышления поможет тебе пройти пробуждение легче.

— Чем конкретно я теперь отличаюсь от себя же, но месяц назад, к примеру?

— Ходить по воде и творить чудеса ты точно не умеешь. Ты способна путешествовать через память души по своим прошлым жизням, менять ничего не сможешь, но наблюдать за происходящим и проживать эти жизни вновь и вновь сколько захочешь. Поверь мне — это очень интересно, изучение истории человечества в подлиннике. Но все омрачает существенный минус — у тебя есть теперь как бы еще одна часть тела, я. Ты будешь чувствовать переполняющие меня сильные эмоции, боль и страдания. Но это мелочь по сравнению с тем, что у тебя появился ограничитель, части энергии в нас обоих пробуждены, и теперь мы не можем далеко удаляться друг от друга. Чем больше ты будешь вспоминать прошлые жизни, тем больше будет сужаться допустимое расстояние между нами. Это как раз относится к правилам, о которых я упоминал. Под это придется подстраивать наши жизни, — он издал вымученный вздох, прежде чем продолжить.

— Англия далеко от России по меркам связей между нами, следовательно, кому-то придется переехать и сократить это расстояние до позволительного.

— Что значит 'не можем удаляться друг от друга'? Ты сядешь в свой поезд, а я в свой или самолеты, например, — взбудораженная негативными перспективами предположила я. Сомнительно, что пузырьки могут так сильно сдерживать меня от возможности рвануть подальше от этого человека, что я и намеревалась сделать, получив всю важную информацию.

Реакция на мои слова — безудержный хохот Даниэля, не заставила себя долго ждать.

— Да ты еще совсем не понимаешь, насколько все это сильно держит нас, — запинаясь от утихающего смеха, выдавил он. — Поезда, просто встанут как вкопанные, когда расстояние между нами сравняется с максимально допустимым, и с места не сдвинутся, пока мы будем в них находиться. С самолетами все обстоит еще хуже, они остановятся и рухнут вниз. Если решим покончить жизнь самоубийством одновременно, то воспользуемся этой твоей идеей.

— Теперь ты понимаешь, — удовлетворенно кивнул он, очевидно, заметив, как вытянулось мое лицо. — Вот поэтому я и ненавижу, что ты существуешь, хотя дело даже не в тебе, а в этой чертовой связи между нами. Теперь мы как заключенные, и всю жизнь придется с этим считаться, о полной свободе можно забыть. — Мужчина приходил в тихую ярость, говоря все это.

— Полгода назад я почувствовал тебя, очень размыто, нечетко, едва — едва, ты иногда звала меня, но еле слышно, я понимал, что ты еще очень далеко, но твоя энергия уже пытается проснуться. Кстати, если принять в расчет разницу во времени, скорее всего, в эти моменты ты спала. Затем сильнее, когда приехал в Швейцарию, но я еще питал надежду, что мы не встретимся, сама судьба обычно сопротивляется и не дает частям энергии соединиться. Почему, опять же, не знаю, даже не спрашивай, и хотя это всего лишь очередная из моих теорий, мы обошлись друг без друга в двух из четырех прошлых жизней, которые я помню. Нас разводит в разные стороны довольно часто, и я так рассчитывал на передышку в этой жизни после Америки восемнадцатого века. Поэтому и удивился там, в музее, когда увидел твои глаза и почувствовал, что скрывается за ними. Правда, надежда, что ты не проснешься, еще имела право на существование, и я первым же поездом помчался сюда, думая, что удаляюсь, а на самом деле приблизился.

— И что теперь делать? — перспектива навечно быть привязанной к англичанину взбесила меня, и пусть возможное расстояние между нами измеряется даже километрами, но мне же теперь придется согласовывать с посторонним человеком передвижения по планете. А еще, как я поняла, если кто-нибудь пырнет его ножом в темной подворотне, я буду мучиться от боли, пока он не истечет кровью и не умрет. 'Да, милая перспективка, ничего не скажешь'.

— Дальше... — на миг задумался он, что-то в уме просчитывая. — Сколько ты собираешься еще отдыхать?

— Какой теперь, к черту, отдых, пробыть собиралась еще три недели, — угрюмо ответила я.

Господина Вильсона позабавила моя реакция, и он косо улыбнулся. Лучше бы ему этого не делать, поскольку в такие моменты его лицо преображалось из просто остро холодного в демонически неприятное, словно вот-вот из-за спины покажутся крылья падшего ангела, или откроется дверь в ад.

— Да ладно, расслабься, с этим вполне можно жить. Когда ты находилась еще в России?

— Семь дней назад, — не понимала я, к чему он клонит.

— Хорошо, у меня еще в Швейцарии много дел и я, скорее всего, останусь месяцев на семь. Между мной и тобой, когда ты вернешься в Россию, будет нормальное расстояние, надеюсь. Я тебя достаточно хорошо ощущал даже десять дней назад, а значит, на ближайшие семь месяцев ничего не придется менять, если ты, конечно, не решишь переехать на другой конец своей необъятной страны. Может, и там расстояние терпимое, хотя сомневаюсь. Так что на тот случай, если застопоришься на месте и не сможешь сдвинуться, знай, ты слишком далеко от меня.

Я прижала к груди колени и обняла их дрожащими от всего пережитого руками. Он взглянул на меня, и на миг в страшных зеленых омутах отразилась отвратительная жалость.

— Думаю, все основные моменты я затронул. Запиши мой номер, он будет всегда доступен на случай, если тебе вдруг понадобится далеко уехать.

Я достала из куртки сотовый и сохранила набор цифр в телефонной книге, долго соображая, как бы правильнее записать их обладателя. 'По фамилии слишком прозаично, а 'моя личная часть энергии' вообще не проходит никакую критику', — подумала я и скоренько натыкала кнопками 'Даниэль', а затем продиктовала ему свой номер, начисто игнорируя твердое правило никогда не сообщать посторонним людям личные данные.

Он встал и, развернувшись, направился к двери.

— Удачно отдохнуть, Арина, — усмехнулся мужчина через плечо, голосом, не предвещавшим для меня ничего хорошего, и закрыл за собой дверь.

Я положила голову на притянутые колени, ощущая истощение и бессилие. Для того, чтобы улегся в голове весь рассказ Даниэля, потребуется еще немало времени. Сейчас многое не получалось осмыслить, и вопросы все прибывали и прибывали: 'Что меня ждет дальше? Что я буду делать через семь месяцев, неужели придется переезжать? Кто сотворил со мной эту дурную шутку, и почему вообще рождаются два связанных человека, помнящих прошлые жизни?' Еще немного, и голова бы взорвалась от жгучей неопределенности будущего и абсурдности настоящего. Единственное, что теперь я знала наверняка, что жизнь больше не будет прежней, она повернулась вокруг своей оси на сто восемьдесят градусов и продвигает меня в другом неожиданном направлении, которое я не смогла бы себе вообразить даже в самом кошмарном сне.

Отмахнувшись от назойливых вопросов, не покидавших голову ни на секунду, я сделала то, что больше всего требовалось моему чрезмерно перегруженному мозгу, нашла пачку снотворного, купленного после бессонной ночи в женевском отеле, и, отправив в рот ударную дозу, запила ее стаканом минералки. И душа, и тело нуждались в отдыхе, без моральных терзаний, и в лучшем случае без сновидений. Раздевшись и по-скорому приняв душ, я опустилась на кровать под теплое одеяло, и, уже засыпая, вспомнила, что мой 'энергетический близнец' не рассказал, как возвращаться в реальную жизнь из прошлого, и теперь меня страшили предполагаемые последствия пребывания в прошлом. Что, если я смогу вернуться, только испытав муки смерти? Сомневаюсь, что Даниэль снова соизволит мне помочь.

Костры

Из-за того, что снотворное заставило меня уснуть ранним вечером, пробудилась я на рассвете. Утро проступало из-за гор кроваво-красными мазками.

Реальность возвращалась медленно, но неумолимо. Сначала мне даже представилось, что вчерашний длинный разговор в прихожей попросту приснился, но я была уже взрослой девочкой, как справедливо заметил Даниэль, и умела качественно обманывать кого угодно, но только не себя.

'Итак, теперь я умею кое-что, недоступное большинству людей — бродить по своему прошлому как по Бродвею, и не просто по прошлому, а по прошлым жизням, и это не так, чтобы хорошо, но очень любопытно. Интересно, кроме нас с Даниэлем есть еще такие же?' — задумалась я, разглядывая мельчайшие изгибы изящного торшера слева от кровати. Тому факту, что вообще человек проживает не одну жизнь, я не особо удивилась. Почему? Бог весть, но в глубине души я всегда подозревала, что смерть это только начало чего-то другого, именно это помогло мне не сойти с ума, когда мамы не стало. Я просто представляла себе, что она есть, но где-то в другом месте. В данный момент я даже воскресила в памяти то нестерпимое чувство страха, проросшего болью. Но когда ее тело, лежало в гробу, оно не вызывало совершенно никаких эмоций, мне казалось, что это уже совсем не она, просто покинутая оболочка, а она ушла от меня очень далеко. Теперь, благодаря новому знанию жизнь приобрела более четкие очертания и границы, а точнее, я поняла, что границ не существует, что рождение и смерть это два состояния, вытекающих одно из другого, смерть лишь ознаменование нового рождения.

— Все-таки буддисты правы, — проговорила я вслух, и одновременно неожиданная мысль полоснула сердце по живому. 'Раз я могу видеть прошлое, значит, сумею вернуться и взглянуть на маму, услышать ее голос. — Слезы подступили к припухшим спросонья векам, и я тут же сжала руки в кулаки, заставляя себя успокоиться. — Когда научусь, буду ходить в прошлое на терзающие душу экскурсии, а пока необходимо взять себя в руки'. Несколько глубоких вдохов и выдохов.

'Что еще? Ах да, теперь я знаю, что посторонний человек может притягивать меня к себе и даже способен держать своей энергией мои пузырьки и, соответственно, меня в воздухе, игнорируя даже Ньютона с его пресловутым яблоком. Это мне совершенно не нравится, ну за исключением случая спасения у подножья скалы', — продолжила я размышлять. А уж, то, что теперь я должна координировать и согласовывать с ним передвижения по земному шару, вообще приводило меня в тихое бешенство.

'Кстати, если взять за аксиому нашу с англичанином сверхъестественную связь, нужно проверить с помощью GPS-навигатора, на каком точно расстоянии я могу позволит себе держаться от него. После знакомства с холодящим ужасом, от встречи с ним, думаю, мне и разных планет будет недостаточно', — пригорюнилась я, представив, что теперь всю оставшуюся жизнь изредка, а может, и частенько, если господин Вильсон любит скакать по планете как испуганная блоха, придется разговаривать с ним, хотя бы посредством телефона. Скорее всего, и переезжать, а я-то собиралась ближайшие годы прожить в своем любимом городе.

Cтало грустно, я не любила перемен в жизни, и в некоторых вопросах придерживалась консервативной позиции, но грусть очень быстро выветрилась, пузырьки в крови вновь переполняли меня, неся с собой неуемную радость и ощущение комфорта и гармонии. Они были такими сильными, упругими и веселыми, что не давали усидеть на месте, меня обуяла жажда деятельности, как будто во мне маялось море нерастраченной силы, требующей выплеска. Хотя почему 'как будто', оказывается, то, что я называла пузырьками и есть проявление той самой силы.

Я выпрыгнула из кровати, закрыла глаза и сосредоточилась только на этом потрясающем ощущении. Пузырьки тыкались изнутри в ладони стайкой щекочущих шариков, они так самоотверженно и настойчиво стремились наружу, что так и подмывало их выпустить. Я попыталась найти внутри сдерживающий барьер. К чему догадки, я точно знала, что он есть, и хотела понять, как его отключить. Сжимала кисти, с усилием напрягала пальцы, даже встряхнула несколько раз руками в воздухе, но ничего не вышло, пульсирующее движение в ладонях не проходило.

Затем вспомнила, как Даниэль вчера медленно раскрыл свою большую ладонь навстречу моей перед тем как дернуть вверх, и попыталась по памяти скопировать это движение. Сосредоточилась на правой кисти и, подняв руку, медленно раскрыла ладонь, обращенную к окну, навстречу восходящему солнцу. Действие возымело странный эффект, словно внутреннее состояние вошло в гармонию с физическим, будто тело как ретранслятор настроилось на передачу сигнала.

Сначала ничего не происходило, но ровно через секунду прохладная волна прошла по руке, и пузырьки, изменив направление, закрутились спиралью. Я ощущала каждый из них по отдельности как саму себя, так же, как и при 'погружении', а в следующий момент поняла, что пульсирующее движение в центре ладони исчезло, и меня легонько тянет вправо. Внутренняя преграда отключилась. Состояние было, мягко говоря, необычное, босые ступни чувствовали, что я продолжаю стоять на полу, но при этом я как будто растягивалась тонкой спиралью куда-то вправо, мои частички, ощущаемые как часть тела, покидали пределы ладони. Я осознавала, что теперь они вне руки, а точнее, продолжающаяся часть руки, как если бы она удлинилась. Я боялась открыть глаза и посмотреть, что со мной происходит, просто ждала, что будет дальше. В голове то и дело возникали, сменяя друг друга, эпизоды дурацких мультяшек, представляла себя похожей на гуттаперчевого героя одного из них, растягивающего бесконечно удлиняющиеся руки на невозможное расстояние.

Между тем, тело медленно разворачивалось к кровати, вслед плавному продвижению пузырьков, тянущее ощущение усиливалось. Наконец я решилась и, открыв глаза, внимательно осмотрела правую руку, замершую в неестественно поднятом положении. Ее пропорции оставались прежними, но выглядело все так, будто запястье привязали веревкой к стене на уровне торшера, но глаза веревки не видели, то есть не могли увидеть тех самых пузырьков, тянущих сейчас мою руку. Не передать, насколько это было странно и жутко. Зрение фиксировало, где именно мое тело заканчивается кончиками пальцев, но я чувствовала себя гораздо дальше, я заполняла пространство следом за рукой, заполняла его вихрящимся потоком пузырьков, который отчетливо ощущала продолжением руки, и хотя видеть его не могла, знала, что заканчиваюсь там, где сейчас пустой воздух, где я ничего не вижу. Это шокировало, мозг с трудом сопоставлял данные зрительных рецепторов и внутренние ощущения. Невидимым капелькам меня хотелось продвигаться дальше, и я потакала этому движению, не сдерживая их.

Додумать и осмыслить все это мне не удалось. Неожиданно, словно почуяв мою растерянность, пузырьки ускорились, просачиваясь прямо через стену, устремляясь все дальше и дальше в неизвестном направлении, а затем дернули мою руку следом за собой с силой взбесившегося на поводке ротвейлера. Не удержав равновесия, я рухнула на пол и больно ударилась коленкой, но даже чувствуя дискомфорт в ноге, не смогла сдержать рвущийся наружу истеричный смех, будто шкодливый ребенок, радующийся новой шалости. Однако пузырьки резко вернулись, и их снова, будто заперли внутри меня.

Отсмеявшись вволю, я поднялась, потирая ушибленную конечность.

'Надеюсь, я не разбудила романтичную французскую парочку'.

И тут послышалось звонкое треньканье телефона. Маленький аппарат нашелся не сразу, и хорошо потрепал нервы, пока я в поисках ворошила кровать.

— Алло, — наконец выдохнула я в нашедшуюся трубку.

— Не смей так делать! — рявкнул свирепый голос, и я неосознанно дрогнула.

— Даниэль? — Присаживаясь на скомканное одеяло и только теперь взглянув на экран, заметила, от кого поступил звонок.

— Какая прелесть, ты все же смирилась с обращением на 'ты', — язвительно констатировал голос.

— Что тебе надо? — придя в себя, в тон ему холодно осведомилась я, начиная, как всегда, оборонятся в ответ на его неприкрытый хамский тон.

— Что мне нужно?! Да ты рехнулась! Мне нужно не слетать с кровати в семь утра и не биться о стену, каждый раз, когда тебе захочется поэкспериментировать, — снизив голос до опасного в своей вкрадчивости шепота, предостерег он. — У меня будет синяк на плече, и повезло еще, что всего этого трюка никто не видел.

— Я же не знаю, как этим управлять, а ты ничего не рассказал, — укоряюще продолжала я обороняться, но, кажется, его не особо волновали мои оправдания.

— Будь добра, веди себя в рамках, и сначала вспомни, как, а потом уж проделывай. Я тебе не пес на веревочке. Иначе в следующий раз в стену полетишь ты, — звенящим от гнева голосом закончил англичанин и бросил трубку.

Бесил он меня жутко, но истеричный смех снова заполнил комнату, только я представила, как большой и сильный мужчина вылетел из кровати и впечатался в стену. А забавнее всего то, что это с ним проделала я, точнее, энергия, жившая во мне.

Еще сутки назад я даже представить себе не могла, что такое возможно. Несмотря на неопределенность дальнейшего, мне было весело, скорее всего, из-за того, что встретив впервые изумрудные пугающие до мелкой дрожи глаза подсознательно захотелось не чувствовать себя столь беззащитной, и теперь я снова обрела временно утерянную уверенность в себе. Стало легче и спокойней.

Я опрокинулась на кровать, радуясь краткой победе над страхом, а затем, прокрутив в голове вчерашний разговор, вспомнила о еще одной обретенной особенности, и попыталась вообразить, где смогу побывать с помощью памяти моей души, в каких столетиях. Всегда мечтала оказаться в шестнадцатом веке, когда читала о жизни моего любимого исторического персонажа — королевы английской Елизаветы. Теперь у моей глупой мечты есть реальный шанс сбыться. 'А вдруг я ее видела? Хотя мечта, скорее всего, останется мечтой, но прекрасен сам факт того, какие личности мне могли встречаться на жизненном пути в прошлом. Руссо, Рембрандт, Екатерина II, Кант, Галилей, Шекспир, Македонский, Данте, Клеопатра, Вивальди... — столько достойных сынов и дочерей человечества я, возможно, видела наяву. Господин Вильсон прав, с этим жить можно', — улыбалась я, направляясь в ванную.

Приведя себя в порядок и, одевшись, заказала завтрак в номер, вспомнив, что вчера едва перекусила утром и за весь день выпила только мерзкий сладкий кофе, сдобренный страшной историей.

Не прошло и пяти минут, как в дверь вежливо постучали. Это меня удивило, завтрак не могли приготовить так быстро.

'Надеюсь, они не собираются меня кормить несвежей едой', — я открыла дверь, готовясь отчитать нерадивую обслугу.

На пороге, как и ожидалось, стоял портье в строгой темно-синей униформе, только вместо подноса с завтраком вышколенный молодой человек держал в руках плоский прямоугольный сверток.

— Доброе утро! Это просили вам передать, — улыбнувшись заученной широкой улыбкой и протягивая мне сверток, поприветствовал он.

— Спасибо! — машинально ответила я, принимая плоский легкий конверт из коричневой оберточной бумаги и взвешивая его в руке.

Я вернулась в комнату, на ходу раздирая обертку. Из конверта на ковер выпал небольшой листок бумаги. Подняв его, я прочитала строчку, написанную беглым мелким почерком: 'Это тебе поможет вспомнить. Д.В.' Инициалы расставили все по своим местам и вывели меня из ступора, вызванного письмом от непонятно кого в чужой стране.

— Полчаса назад он на меня орал, а теперь как заботливая мамаша, присылает нечто, чтобы я вспомнила. Как же он меня раздражает, — бормотала я вслух, продолжая разворачивать конверт.

Содержимое меня удивило. Под оберточной бумагой оказался рисунок, небольшой, выполненный на бумаге формата A4. Я прислонила его к бортику кровати и отступила назад, чтобы лучше рассмотреть.

Всего лишь карандашный набросок не очень хорошего качества, но запечатленный на нем черно-белый фрагмент невольно притягивал взгляд, словно его выполнил только начинающий, но не лишенный таланта художник.

Рисунок изображал прекрасную женщину с большими выразительными глазами и мягкими изгибами молодого тела. Длинные распущенные волосы спадали черными тяжелыми волнами до тонкой талии. Красавицу драпировала поношенная одежда: грубая рубаха и штопаная юбка, совершенно не сочетавшиеся с неземным великолепием ее лица и тела, но даже это не портило впечатляющую красоту ее цветущей молодости. Гармоничнее всего на ней бы смотрелись полупрозрачные одежды спустившейся на землю богини. Поза вполоборота позволяла рассмотреть, что ее руки привязаны к толстому деревянному столбу за спиной, а ноги скрывали языки черно-белого пламени, обвивавшего со всех сторон гибкое тело. Ей было до безумия больно — это чувствовалось в сжавшейся напряженной позе, огонь уже нещадно жег ее гладкую кожу, но выражение лица оставалось спокойным, страшно подумать, чего стоило ей это спокойствие. Идеальные губы тронула случайная улыбка, и лишь огромные распахнутые длинными загнутыми ресницами глаза неотрывно глядели на что-то или кого-то впереди. Глаза будто жили отдельно от лица. Взгляд пылал ненавистью и страстью одновременно, и горячие искры костра вокруг не шли ни в какое сравнение с пламенем, полыхавшим в ее изумительных очах. Она сейчас кого-то ненавидела, прощала и прощалась одновременно.

Я стояла у кровати не в силах пошевелиться, с трудом веря, что на плоском листе бумаги Даниэль смог выразить так много, (то, что это его рук дело я и не сомневалась) и мучительность момента, и несгибаемую силу и изысканную красоту каждой совершенной черты. Я все смотрела и смотрела, не отрываясь, а женщина в костре продолжала гореть замершим моментом вырванного из жизни эпизода. Ее молчаливая боль выливалась в застывший воздух комнаты прямо с картины.

Несмотря на неприязнь к новому знакомому, я не могла не отметить, что он талантливый художник, хотя и неопытный, судя по нечеткости и некоторой робости карандашных штрихов. 'Либо он слишком нервничал, либо чересчур спешил запечатлеть неприкрытый ужас момента, — заключила я. — Жаль из-за спины не видно изумрудной ленты в руках женщины, она ее теребит дрожащими пальцами, пряча в складках грязной юбки подальше от любопытных глаз. Лента гладкая на ощупь, атласная, теплая как кожа его рук', — эти мысли просочились сквозь мое сознание почти незаметно, как песок, спадающий бесшумными крупицами на дно песочных часов. Я даже не успела толком понять, о чем думаю, какая еще лента, как мои глаза стали видеть то, что картина показать была не способна. Цвета, яркие обжигающие всполохи, танцевавшего вокруг женщины пламени, стали вдруг резкими, ослепительно-жгучими, осязаемыми, обретая реальные краски. Искры поднялись вверх красными звездочками, прямо в темное ночное небо, вместе со столбами прогорклого клубящегося дыма. И следом меня охватила предсказуемая паника из-за врожденной фобии.

Сознание почти не фиксировало происходящее, только слабость ног и осознание того, что я оседаю на пол около кровати, цепляя рисунок и опрокидывая на себя живой огонь. Пузырьки трепетно забились внутри, предвкушая близость свободы. Комната поплыла и закружилась перед глазами размытыми цветовыми пятнами, бывшими еще недавно окном, креслом, ковром, потолком. Как и в прошлый раз все в мире исчезло, звуки, запахи движения, затем и цвета. Я снова погружалась в прошлую жизнь. В этот раз страх прошел очень быстро, едва реалистичность костра перестала одолевать, растворившись, пропав, сменившись совсем другим. Каждая частичка меня жаждала освобождения от неверной смертной плоти, держащей меня — мои пузырьки как в запертой клетке. Наверное, больше всего это было похоже на одержимость. Жажда жизни и свободы, бешеного первобытного движения прозрачного кристально чистого потока стала вполне ощутима, когда распадающиеся мелкие капельки разрозненной, но при этом единой меня закрутились в хрустальный водный водоворот. 'Как хорошо, очень хорошо'.

Время перестало существовать, как и пространство, все известные критерии мироздания стерлись, все поглотило безмолвное Ничто, в котором колыхалась лишь я одинокая и при этом свободная и многомыслящая, искрящаяся и стремительная вода. В капельках-пузырьках давно растворились остатки человеческой оболочки, только я — бегущая влага и все тайны дремлющей, но вместе с тем бурлящей жизни вместе со мной. Мой многоголосый разум, как и в прошлый раз, воспринимал каждую крохотную частичку меня общей как отдельное свободное существо, связанное с роем таких же, будучи единым целым — большим общим Я.

Когда безумный бег чистой воды начал перерастать во что-то другое, внутри зародилась щемящая грусть, почти противоестественная для привычного здесь счастливого чувства. Я ничего так никогда не хотела, как удержать себя в этом потрясающем состоянии полной гармонии и свободы, но остановить, или хотя бы замедлить мгновенья безвременья никак не могла. Вопреки желанию вихревой поток пузырьков снова погрузился в барьеры бренного тела, выстраивая его заново с нуля.

Первое человеческое ощущение появилось вместе с ярким светом слепящего солнца. Голова отклонилась в тень раскидистого дерева, под которым я сидела, давая возможность оглядеться. Предупрежденная о невозможности совершать желаемое в прошлой жизни, я попыталась сразу смириться с ролью стороннего наблюдателя, привыкая к оторванным от меня движениям тела и мыслей.

Я сидела на траве, поджав под себя ноги, и гладила рукой ту самую атласную ленту, о которой подумала, будучи еще Ариной. На этот раз рука была загорелая с обрезанными под корень ногтями и шершавыми подушечками пальцев. 'Похоже, эти ручки не понаслышке знают о грубом физическом труде'.

Нашествие чужих и одновременно своих мыслей уже меня не удивило. 'Думай, что думаешь', — смирилась Я — Арина, с трудом проталкиваясь сквозь гармоничные мысли Я — Элизы, которой, как оказалось, я здесь возникла. Как и в прошлый раз на скале, охватили смятение и страх оттого, что сознание разделяется на две части — меня прошлую и меня настоящую, причем я прошлая доминировала, поскольку жизнь сейчас была ее.

От всего на свете отвлекало дыхание человека, сидевшего рядом, тремя минутами ранее именно он вложил в мою руку изумрудную ленту — подарок. Я — Элизу переполняло воодушевление и счастье, но не от подношения, а от близкого присутствия дарителя.

'Да, это того стоило, — мурлыкали мысли Я — Элизы, — стоило искать его долгие жизни, чтобы все-таки найти. Такая странная ирония судьбы — он помощник священника — чтец и чуть сума не сошел, когда я подтолкнула его первый раз в прошлое. Подумал, что попал в ад. Он привыкнет, как и я, — тело умиротворенно вздохнуло. — Я с ним теперь такая сильная, как никогда'.

Рука смахнула с просторной, выгоревши — коричневой юбки упавший с дерева листок. 'Похоже на бук'.

Размышления целиком посвящались приятной близости к мужчине, который сидел рядом. По оттенкам и структуре мысли этой жизни очень отличались от мыслей Я — Арины. В несколько секунд стало ясно насколько сильно Я — прошлая отличалась от Меня — настоящей. Здесь я представляла собой глубоко спокойную и безмятежную личность, меня не терзали вечные сомнения, я умела радоваться тому, что есть. Очень гармоничная и уравновешенная натура, не подверженная резким перепадам настроения. Несмотря на то, что с трех лет Я — Элиза знала, что не такая, как все, находила в этом только радость, хотя окружающее ортодоксально-христианское общество насаждало миропонимание, абсолютно не сочетаемое с тем, что Я — Элиза могла и видела с раннего детства.

Мысли появлялись и исчезали очень быстро, тем не менее успевая пролить свет на некоторые моменты этой жизни.

— Ты сегодня очень задумчивая и молчаливая, — раздался, справа, грубый низкий голос, от которого тело захватила неожиданная истома.

Язык был итальянский. 'Обалдеть, я знаю итальянский', — с трудом прорвалась мысль Я — Арины.

— Тебе не нравится тишина? — откликнулась Я — Элиза, оборачиваясь на голос, и по плечу скользнула прядь блестящих, черных как уголь под луной, волос. Если бы Я — Арина могла, отшатнулась бы от неожиданности, слишком уж привыкла к золотистой рыжине локонов.

'Какой у меня нежный мелодичный голос', — оправившись, прислушалась Я — Арина, с трудом сквозь образы в голове Я — Элизы, но когда глаза поднялись к находившемуся рядом человеку, поразилась настолько, что все мысли сбились в кучу.

Сидящему недалеко от меня юноше едва ли исполнилось девятнадцать лет, и его вопиюще непривлекательная и даже отталкивающая внешность, совершенно не сочетались, с теплой нежностью, которой откликалось мое тело на каждое его слово, каждый легкий вздох. Ощутив бурную реакцию на его голос, Я — Арина ожидала увидеть как минимум, кого-то очень обаятельного и, как максимум, мужчину своей мечты, которого не встречала еще в настоящем, а наткнулась на вот это недоразумение.

Его белесые нечесаные волосы, остриженные очень неаккуратно, торчали непонятно как, казалось, над ними недолго работала чья-то пьяная рука, брови такого же выгоревшего бледного цвета в сочетании с красноватым оттенком лица смотрелись отвратительно. Длинный с горбинкой нос чересчур выдавался вперед, а полные капризно-вялые губы напоминали скорее женские, что придавало всему облику еще более неприятное впечатление, но, при этом, не желать его сейчас я не могла. Я смотрела в его навыкате, как от базедовой болезни, глаза и внешность уходила на задний план, туда, где сейчас лишь безвольно наблюдала за всем Я — Арина. Со всех сторон подступала неиссякаемая нежность и пропитывала меня с ног до кончиков волос. Хотелось прикоснуться к нему, почувствовать твердость натруженных рук.

— Я не могу тебя понять, и мне трудно. То, что произошло со мной вчера... может, приснилось? — голос дрогнул, парень боялся ответа и нервно ковырял небольшой камень красноватыми пальцами с обкусанными ногтями.

— Вчера я уже несколько раз отвечала на этот вопрос. Ты не спал. Все это происходило с тобой когда-то на самом деле, ты увидел свое прошлое, события до рождения в этой жизни.

Он вздрогнул и нервозно оглядел поляну и окружающий ее густой лес. Вокруг не было ни души, лишь журчание узкого горного ручья, бегущего неподалеку и щебетание обрадованных весной пичуг, разбавляли наше уединение. 'Боится, что кто-нибудь услышит', — понимающе вздохнула я.

— Почему, тогда там так обжигающе душно, и моя кожа черного цвета?! Я знаю — это Всевышний карает меня за то, что я слушаю тебя. Нам обоим нужно рассказать все священнику и покаяться, может Господь простит нас, — его голос сорвался до визгливых нот, он зло пнул камень, и тот с плеском плюхнулся в журчащую воду.

Щемящая жалость пронзила меня, так хотелось прижать его к себе и убедить в том, что ничего страшного не происходит, что все будет хорошо. Ведь это прекрасно — существовать вечно. Не то чтобы не бояться смерти, смерть почти всегда болезненна и ужасна, но при этом вполне человеческом страхе знать, что следом будет новая жизнь, совсем другая, не похожая на эту, что можно будет увидеть будущее, на которое никому из ныне живущих не дано взглянуть. К тому же расслабленно шагать в прошлое, в любой его момент, видеть другие страны, обычаи других людей, сбегать от неприглядной реальности в любую удобную секунду.

— И это мы уже обсуждали. Ты увидел некую местность, в которой жил в прошлом, солнце там светит сильнее, чем здесь, поэтому безумно жарко и кожа у всех людей чернее полуночи. Я, конечно, точно не знаю, но в одной из жизней у меня был раб с таким, как ты описал, цветом кожи, и он рассказывал о своем плавящемся и выгорающем под солнцем крае.

— Нет, нет. Это дьявольская адская сковородка, на которой жарят грешников!

Он занервничал сильнее, руки тряслись мелкой дрожью, на лицо наползло испуганное выражение, но уходить он не торопился. Парень читался как раскрытая книга, он желал подольше оставаться со мной, несмотря на множество страхов и мнимых опасностей в будущем.

— Тео, ты привыкнешь, ты увидишь еще очень многое, и сам вспомнишь и все поймешь. Нет рая и нет ада, может, они и есть, но только не для нас с тобой.

Неудержимо захотелось оказаться к нему ближе, и я открыла сомкнутые пальцы левой руки. Пузырьки, которые доселе не ощущались, сами собой заструились привычным потоком из глубин тела прямо в центр ладони и, не останавливаясь, потянулись дальше сквозь пальцы. Скрытая внутренняя преграда не мешала им, как в жизни Я — Арины, все происходило очень легко, естественно и в этом просматривался многолетний опыт. Но, как и раньше, глаза не улавливали движение пузырьков за пределами руки, зато это чувствовала каждая клеточка тела, четко фиксируя, где конкретно находится каждая мелкая капелька закручивающегося движения. Не отрывая взгляда от испуганных зеленых глаз, я словно медуза тянула свое невидимое щупальце все ближе к молодому человеку. Спустя несколько секунд пузырьковый поток коснулся красноватых пальцев. Я внутренне затрепетала, ощутив прилив чистейшей силы проходившей сквозь меня. Я — Элиза уже знала это ни с чем не сравнимое ощущение, так происходило только когда часть моей силы встречается с частью силы в Тео, половины стремились соединиться в одно целое, обретая мощь и всевластие.

Молодой человек в удивлении еще шире распахнул глаза, внимательно разглядывая сначала свою руку, затем мою, а следом его взгляд обратился к моим глазам, и в нем не осталось и следа нервозного страха, по лицу расплылось безмятежное выражение.

Я же определила в потоке капелек постороннее встречное движение — это пузырьки Тео бежали навстречу моим, продвигаясь сквозь мой закручивающийся поток, соединяясь в нем со мной.

Со стороны никто ничего бы не заметил, мы по-прежнему сидели и смотрели друг другу в глаза, не шевелясь, и не касаясь, лишь его ладонь инстинктивно раскрылась навстречу моей. Он чувствовал то же, что и я, только это для него еще не стало столь острым и интенсивным, ведь парень пробудился всего пару дней назад.

Части силы внутри нас продолжали соединяться, и я своим энергетическим щупальцем медленно потянула силу Тео к себе. Глаза уловили, что юноша не вставая, продолжая находиться в той же напряженной позе, стал приближаться, словно притягиваемый магнитом, пока не оказался совсем близко.

Он тяжело дышал, но радость освещала некрасивое лицо. Я ободряюще улыбнулась, понимая, что его успокоили сильные радостные пузырьки, бегущие по венам. Долгие несколько минут мы просто молчали, впитывая друг друга взглядами, стараясь запомнить, в мельчайших подробностях, влекущие черты.

— Твои глаза похожи на этот горный ручей, — прервал он молчание, неловко махнув рукой в сторону близкой воды. Голос больше не дрожал, а во взгляде плескалось восхищение.

— Твои почти такие же лишь немного темнее.

— Нет, мои совсем не то.

Я звонко рассмеялась, поведя плечами, и сложила руки на груди.

— Мои глаза не похожи на воду, они другого цвета.

— Ты не права, — горячо возразил он. — Нагнись над ручьем, и ты поймешь. В твоей воде отражается зелень весеннего леса, — благоговейно выдохнул он.

Я — Арина, постоянно сбиваемая мыслями Я — Элизы, все же смогла сосредоточиться и вспомнить, где и при каких обстоятельствах уже слышала нечто подобное. 'Теперь понятен смысл слов Даниэля в поезде, как и то, что его прошлая жизнь воплощалась в этом некрасивом, но таком приятном для Меня — Элизы юноше. Тогда слова и впрямь не являлись комплиментом, он просто вспомнил. Это та самая единственная прошлая жизнь, в которой мы, по его словам, познакомились' — выуживала я ответы, безуспешно стараясь игнорировать мысли Я — Элизы.

Одновременно Меня — Элизу удивили и заставили задуматься слова Тео. Там за гранью жизней я всегда становилась водным потоком, и верхняя часть меня ощупывала что-то изумрудно — зеленое нависающее надо мной. Что окружало меня в такие моменты, помимо безвременья, я не знала, но, возможно, он прав, и неизвестная зелень, все же, отражается во мне.

Я коснулась его руки, на этот раз физически, продолжая улыбаться и молчать, я получала удовольствие от того, что он так спокойно встречает мой взгляд и не боится, как все остальные. Давно приучила себя не смотреть никому в глаза, прятать взор под любым предлогом, иначе люди могли что-нибудь заподозрить. Лишь глаза выдавали во мне силу, лишь они кричали, что я другая. С детства они пугали и отталкивали от меня людей. И хотя привлекательная внешность всегда притягивала внимание, глаза убеждали держаться подальше. Со временем привычка опускать взор сыграла мне на руку, хозяева, у которых я работала, воспринимали эту черту как покорность и смирение.

— Поэтому лента зеленая? — спросила я.

— Да увидел и вспомнил о тебе, — впервые улыбнувшись, подтвердил он, но затем лицо снова омрачилось.

— Ты не боишься, что кто-нибудь узнает и донесет на нас? — тревожно поинтересовался Тео.

— Мы будем очень осторожны, и никто не догадается. Я же смогла жить, зная об этом годами, и никто ничего не заметил. Подумай, есть множество людей, умеющих делать что-то очень хорошо: пекари, мельники, дровосеки, а вот ты одарен в другом — обладаешь, скажем так, сверхъестественной памятью, просто тебе, в отличие от других, нужно держать свой талант в секрете.

— А как же наша связь? Как же кишащие демоны внутри тебя и меня? — при всей глупости его слов, грусть в голосе резала меня тысячей ножей.

— Нет никаких демонов, это наша сила, наша скрытая способность, вот и все. Ну а то, что именно мы связаны друг с другом, разве не самое замечательное и потрясающее в жизни? Там на площади, когда мы встретились — это был лучший ее момент. Я узнала тебя, хотя никогда до этого не видела, и сразу поняла, что ты недостающая часть меня, ты именно, то, что я искала несколько жизней подряд, сама того не подозревая. Не знала, кем ты окажешься, не знала даже, человек ли ты, я только всегда остро чувствовала внутреннюю пустоту, недостающую часть самой себя, недостающую часть силы. Не бойся, когда мы рядом, мы очень сильные, можем защититься от чего угодно. Только тебе надо до конца вспомнить, проснуться по-настоящему.

Он покорно наклонил голову, давая понять, что позволил убедить себя, но, проведя губами по моей щеке, стал быстро шептать на ухо:

— Я ведь двигался по воздуху, и ты тоже так делаешь. Если мы умеем такое, значит, заключили сделку с дьяволом, и нас казнят.

Я почти не слышала слов Тео, мое тело так и льнуло к нему, а после бархатистого прикосновения губ мозг совсем отказывался работам, по сознанию плыли только теплые красочные неразличимые образы. 'Боже, как такой отвратительный с виду мужчина может быть так чувственно приятен, — успела втиснуться Я — Арина, — уму непостижимо'.

В это врем голова легла на колени Тео, и он погладил шершавыми горячими руками изгиб моей шеи и пряди распущенных волос. Волны удовольствия разошлись во все стороны, по моим плечам, рукам, проходя насквозь податливую плоть, несмотря на то, что кожа на ладонях юноши походила на наждачную бумагу. От него пахло воском, ладаном и древними фолиантами.

Я — Элиза переступила порог тридцатилетия, и жизнь редко баловала меня, но этот молодой девятнадцатилетний мальчик стал самым главным в ней, ее неоспоримым подарком, компенсирующим с лихвой все прошлые горести.

— Все будет хорошо, я сумею тебя защитить в любом случае, — мягко проворковала я, поворачивая к нему лицо. — Я это чувствую, знаю; знаю, что объединяющее нас имеет безграничные возможности, хотя неплохо бы хорошенько испытать их. Проверить наверняка, на что конкретно мы способны.

Тео вспыхнул негодованием, усилившаяся краснота сделала лицо еще более отталкивающим. Одновременно Я — Арина тихо сходила с ума от противоречий восприятия этого человека мозгом, зрением и телом. Глаза видели далеко не идеальную внешность, мозг знал, что юноша слишком суеверен и труслив, но Я — Элиза обожала его и не желала никого другого. Я — Арина все больше поддавалась этому.

— Не хочу, чтобы ты меня защищала, я мужчина и сам могу за себя постоять, — вспылил Тео, хотя нерешительность голоса выдавала его с головой. Слова являлись лишь пустой болтовней.

— Хорошо, давай поговорим о чем-нибудь другом, — примирительно предложила я, спеша увести разговор со скользкой тропы.

Он немного расслабился и опустил воинственно поднявшиеся тощие плечи. Выглядело это забавно, при его обостренной худобе строить из себя рыцаря несусветная глупость, только вот Я — Элиза, в отличие от Я — Арины, не относилась к объективным наблюдателям.

— Ты ведь была замужем. Говорили, что твой муж выпал из чердачного окна и умер на второй день после свадьбы. Как это случилось?

Я — Элиза не хотела говорить на эту тему, воспоминания всплывали неприятные и противные до тошноты, но сопротивляться желаниям Тео было абсолютно невозможно, к тому же, только ему Я — Элиза мечтала поведать все о себе до мельчайших подробностей, открыться полностью. Руки обняли плечи, как бы защищаясь от неприглядного прошлого, и нежный голос, которым я обладала в этой жизни, стал чеканить слова:

— Он был старой мерзкой тварью, но очень богатым, и отдал отцу большой выкуп за меня. Я могла только молиться о том, чтобы выжить, ведь он избивал двух предыдущих жен и довел их до могил. Когда на второй день семейной жизни он ударил меня хлыстом, я убежала и спряталась в чердачной комнатке, но он нашел меня, и я выкинула его из окна.

Голос оборвался, ожидая негативной реакции слушателя, впрочем, так и не последовавшей.

Мне легко сейчас давались слова, хотя до этого я никому не могла доверить свою страшную тайну и рассказывала всем придуманную историю о том, как муж, поскользнувшись, рухнул вниз из окна. На самом деле, даже если бы все так и произошло, то он не умер бы, упав даже с самой крыши нашего невысокого дома, в крайнем случае, сломал бы пару костей. Правда заключалась в том, что в момент, когда эта безжалостная свинья настигла меня, сила внутри заклокотала и завибрировала мощным вулканом, а в следующую секунду я лишь успела заметить, как муж со страшной скоростью вылетает из окна, и только через некоторое время, поняла, что это сотворила я. Он умер еще до того как коснулся земли. 'Омерзительное животное, туда ему и дорога', — разъяренно подумала Я — Элиза.

— Давно это произошло? — рассеяно продолжил расспросы Тео, при этом о чем-то раздумывая.

— Тринадцать лет назад, в начале зимы.

— Приблизительно тогда меня привезли в эту страны, мне едва исполнилось шесть и я ничего не помню, кроме высоких заснеженных гор, испугавших и поразивших своим величием.

— Наверное, ты оказался достаточно близко, чтобы я в страхе смогла дотянуться до твоей части силы и спасти свою жизнь, хотя все произошло неосознанно.

— А потом ты так могла? — засомневался он.

— Нет, воздействовать силой можем только вместе и только когда мы на достаточно близком расстоянии. Как мне удалось это тринадцать лет назад, совершенно не представляю, ведь я тебя не чувствовала тогда, ты находился еще далеко, к тому же твоя часть силы спала. После той ночи больше не получалось так двигать вещи, я лишь, как и прежде, бродила по прошлым жизням. Все изменилось в день, когда мы встретились на площади. К тому моменту я ощущала твое приближение уже некоторое время, ощущение нарастало с каждой минутой, но когда ты оказался рядом, сила внутри забурлила так, что, казалось, выльется из меня прямо на уличные камни, я приложила немало усилий, удерживая ее. Теперь, когда мы рядом, можем столько всего, парить по воздуху, например и, чем ближе друг к другу, тем насыщеннее осознание неукротимой мощи внутри, и чувство становится сильнее, когда ты все больше вспоминаешь свое прошлое.

В доказательство своих слов я повернулась в мужских руках, раскрыла сжатые пальцы и силовым щупальцем с легкостью толкнула замшелый камень, лежащий у ручья, он мгновенно сорвался с места и врезался в кряжистое дерево с гулким звуком.

Тео задумчиво рассматривал упавший к корням камень, а затем сжал пальцы в кулак и стал медленно раскрывать их по направлению к упавшему на землю сухому листу. Лист даже не пошевелился. Юноша упрямо свел брови на переносице, продолжая сжимать и разжимать руку.

Я тихонько хихикнула.

— Почему не получается? — обиженно пробурчал парень, и нижняя губа оттопырилась как у капризного ребенка. — Проникаю сквозь него, и лист не двигается.

— Глупенький, ты же только вспомнил крохотный кусочек одной из своих прошлых жизней, а уже хочешь ходить по воде как Иисус, хорошо еще, что выбрал легкий листок, а не как я, увесистый предмет. Я с трех лет стала все вспоминать. В мельчайших подробностях знаю две свои прошлые жизни, поэтому я сильнее...но только пока...

— Я смогу ходить по воде? — восхищенно охнул Тео.

— Не знаю, не пробовала, но когда ты рядом, получается парить по воздуху, а значит не обязательно идти, можно пролететь сверху. 'Умею летать', — изумилась Я — Арина, собирая практически по слогам, с трудом поддающиеся мысли. Я — Арина постепенно размывалась в Я — Элизе, и это пугало. Прошлое каким-то странным образом засасывало, впитывало и тихонько растворяло настоящее. Я — Арина с каждой минутой все больше забывала, что происходит, и соединялась полностью с Я — Элизой. Как это предотвратить, стоит ли это делать, и вообще, каким образом вернуться в свой уютный номер, Я — Арина не имела понятия, поэтому приходилось просто наблюдать и ждать. Пока время этой жизни уходило в небытие, Я — Арина все больше теряла себя, моментами даже стало казаться, что именно эта жизнь, именно этот зеленый лес в окружении белесых шапок гор и есть мое настоящее.

А тут еще юноша нагнулся и, придерживая одной рукой мою голову, поцеловал в ставшие горячими от нахлынувшей крови губы, интенсивней перемешивая все мысли и будоража метущуюся душу. По телу пробежала легкая дрожь, и охваченное возбужденным огнем сердце трепетно заколотилось под ребрами. Если бы в этот момент я не лежала на коленях Тео, то наверняка бы упала от опаляющих меня изнутри эмоций. Ничто не могло сравниться с его поцелуем — терпкая сладость, робкая нежность и теплый бархат пленительных губ.

В который уж раз за последние дни Я — Арину повергло в шок, ведь в настоящем со мной никогда не происходило ничего подобного. Казалось бы, все это я уже проходила и не раз — множество поцелуев, даримых разными мужчинами, они бывали и нерешительными, и смелыми, и опытными, и исключительно приятными, но все попытки сравнить те поцелуи с происходившим сейчас разбивались в дребезге. На первый взгляд там, в настоящем, все протекало так же обоюдно и приятно, но здесь сейчас было нечто большее. Все в мире становилось неважным, отодвигаясь на второй план как малозначительные детали, тело медленно тлело, мысли туманились клубящейся дымкой, позволяя проступить другим мыслям — мыслям Я — Арины. Истома переливалась через край, заполняя вселенную, мгновенья тянулись бесконечно и одновременно неслись как ополоумевшие.

'Что происходит? — недоумевала Я — Арина, временно освобожденная от мыслей Я — Элизы. — Это уму непостижимо. Теперь понятно, почему я ни на что не надеюсь в своем настоящем и никого не ищу, просто знаю, что Тео не найти в двадцать первом веке, он остался, судя по одежде, где-то приблизительно в четырнадцатом. Он здесь — моя судьба, мой смысл, и поэтому там, в настоящем, я всегда, по сути, одна'.

Поцелуй прервался, и мысли Я — Элизы утопили растерянность Я — Арины.

Тео выпрямился и опустил руки.

— Мне нужно идти, — расстроено, сказал он. — Скоро вечерняя служба. Его глаза светились неподдельным сожалением.

Только тут я обратила внимание, что теплый день уже близится к завершению, лес вокруг тихонько окунался в вечер, от солнца, заходившего за искрящиеся снегом горные вершины, остался лишь небольшой неровный кусочек.

Я, молча поднялась, и молодой человек последовал моему примеру. Тео был немногим выше меня, он нервно расправил потрепанную сутану из грубой ткани и снова заглянул в мои глаза.

Мной завладела тоска, расставаться не хотелось, тем более впереди ждал крикливый разнос от хозяйки за долгое отсутствие.

— Мне тоже пора идти, — промолвила я, и в последний раз взглянув на него, с усилием заставила себя развернуться и направится вглубь леса. Томительные десять шагов за спиной не раздавалось ни звука. Тео продолжал стоять на том же месте и наверно смотрел мне вслед. 'Он сейчас пойдет в противоположную сторону и выйдет к маленькой церквушке, а потом, получив трепку от священника, будет чистить деревянные подсвечники от оплавленных свечей, выметать грязное помещение и выполнять еще массу поручений, но, надеюсь, занимаясь всем этим, будет думать только обо мне', — мечтала Я — Элиза, продираясь сквозь густые заросли.

Далеко за спиной наконец послышались удаляющиеся шаги, и пузырьки во мне дернулись следом за ними, но Я — Элиза вовремя удержала их привычным внутренним усилием. Половины энергии в нас расставались с тем же надрывным нежеланием, с каким Я — Элиза покидала Тео.

Лес, с другой стороны тянущийся прямо к высоким горам, быстро закончился, открывая небольшое поле, которое вывело меня к видневшимся на горизонте постройкам. Воздух имел странный, для Меня — Арины, медовый привкус, очень свежий, очень чистый не забитый ядовитыми выхлопами двадцать первого века. 'Около шести веков назад определенно дышалось гораздо приятнее'.

Всю дорогу по сознанию Я — Элизы пробегали воспоминания о поцелуе Тео, и где-то в фоновом режиме постоянно маячило его лицо нечетко, но очень навязчиво. Я — Арину это сильно раздражало, хотелось протереть чистой тряпкой затуманенное и запотевшее от любви сознание.

Перед тем как войти в ворота, руки тщательно спрятали в складках старой юбки яркий подарок. Городок оказался маленьким, но шумным. Вечеряющие сельские улочки гудели множеством разномастных звуков: галдели домашней, еще не кормленой скотиной, бубнили на разные человеческие голоса и жужжали множеством взбудораженных весной насекомых. Я — Арина никогда не отличалась хорошим знанием истории, и в школе, как и в институте, ее терпеть не могла, но, глядя глазами Я — Элизы на проходивших мимо, стоявших поодаль, болтающих и занимающихся своими делами людей, на неказистые старые домишки, на одежду, утварь и природу, решила, что, скорее всего эта жизнь пришлась либо на четырнадцатый, либо на пятнадцатый век, и сейчас я в далеком прошлом одной из Европейских стран. Что это за город, да что там город, хотя бы какая конкретно страна я не имела представления. Мысли Я — Элизы блуждали слишком далеко от столь банальных вопросов, интересовавших Я — Арину, хотя интерес проявлялся как-то не особо охотно и даже вяло. Лишь ледяные глыбы гор, очерчивающие горизонт, что-то смутно напоминали, что же именно, понять, пробившись через мысли Я — Элизы, не удавалось.

Встреченная пожилая женщина, неопрятная и очень толстая, помахала мне рукой, и я кивнула ей в ответ. Я — Элиза мысленно обозвала ее гадиной и, погрустнев, вспомнила про какую-то разбитую тарелку, но затем снова улыбнулась, быстренько вернувшись к образам краснолицего юноши, то наклоняющегося к губам, то пытающегося толкнуть сухой буковый листок.

Странная это была прогулка, я, будто запертая в клетку, сидела внутри непослушного тела, и, думая на два голоса, рассматривала окружающий мир, знакомый и незнакомый одновременно. Завернув куда-то на менее оживленную, чем предыдущие, улицу, Я — Элиза закрутила волосы в тугую косу и спрятала под вытянутый из-за пазухи странный головной убор, представляющий собой нечто вроде капора из домотканого жесткого полотна. Через пару улиц прошла во двор внушительного дома.

Проблески мыслей, не забитых Тео, рассказали о том, что Я — Элиза служит у богатой вдовы, стирает, моет полы, убирает комнаты, в общем, выполняет обязанности служанки. Хозяйка, увлеченная поддержанием своей увядающей красоты, живет с маленькой дочкой. Платит всегда хорошо и исправно, за неповиновение или оплошность орать способна так, что слышит весь городок, может и пощечиной наградить.

Сегодня до обеда Я — Элиза переделала все, что поручили, специально проснувшись в три утра, но это могло не помочь уберечься от праведного гнева хозяйки за долгое отсутствие.

Я зашла в дом, и по темному коридору направилась в кухню. Там верткая пухленькая женщина, мастерски управляясь с домашней утварью, колдовала над чем-то, судя по умопомрачительному запаху, жутко вкусным. Обратив на меня внимание, она всплеснула руками, и чуть не выронила деревянную ложку.

— Элиза, где ты была? — выпалила она. Мягкий голос с добродушными интонациями навевал воспоминания о заботливых тетушках из фильмов.

— Меня искали? — игнорирую вопрос, задала я свой.

— О, слава Богу, нет, она направилась к ювелиру, и Марису потащила с собой.

Я — Элиза вздохнула с облегчением, трепка на сегодня отменялась.

— Так где тебя носило? — хитро улыбнувшись, продолжала вопрошать собеседница.

— Ну не спрашивай у меня, пожалуйста, ни о чем. Считай, что я гуляла.

Не хотелось посвящать женщину в свое сокровенное, хотя я испытывала к ней искреннюю симпатию. Разница в возрасте в пятнадцать лет не мешала нам быть друзьями. И все же связь с Тео могли вызвать ненужные толки. Я — вдова, а он гораздо моложе, чтец и возможно будущий священник.

Я — Элиза не столько боялась осуждения людей в свою сторону, сколько опасалась длинных языков в городе, способных помешать ее обожаемому юноше в достижении достойного будущего. Став когда-нибудь священником, он сможет вести более легкий и спокойный образ жизни.

— Девочка, не гневи бога, надеюсь, ты не с мужчиной проводила время. Могут пойти ненужные разговоры. Ты же знаешь, что окажешься под надежной защитой, только выйдя замуж. Мясник без ума от тебя, он мог бы составить хорошую партию, не пришлось бы корячиться на нашу сумасшедшую.

Собеседница тараторила очень быстро, собирая слова в почти неразборчивый комок. Я — Элиза же спокойно воспринимала эту странную особенность.

— Если забыла, то я тебе напомню, что была замуж, и больше не хочу.

— Короткие три дня, и вдова уже долгие тринадцать лет, — она налила в миску душистую похлебку и поставила передо мной.

Я села за грубо сколоченный деревянный стол и принялась за еду. Варево, горячее и жирное, из овощей, неопознаваемых корнеплодов и зелени слегка обожгло небо. 'Неплохо, кажется, это из репы и картофеля', — с облегчением подумала Я — Арина, поскольку с тех пор как оказалась на обширной допотопной кухне, лишь одна испуганная мысль тщательно старалась пробиться на поверхность, о том, что, возможно, в теле Я — Элизы придется есть какую-нибудь несусветную гадость, к примеру, потроха или засиженную мухами кашу. Но мои опасения, к счастью, не оправдались. Несмотря на то, что на дворе стояло глухое средневековье, кухня хоть и темная, радовала чистотой, с выскобленными на славу деревянными полами и практически стерильной на вид посудой без следов насекомых. Я — Элиза, зачерпывая горячую жидкость ложкой, ела.

— Разве тебе не хочется оказаться под защитой сильного, надежного мужчины? Мужняя жена всегда лучше одинокой женщины, а теплая кровать удобней твоей подстилки на чердаке, — внушала старшая подруга.

— Три дня были самыми 'счастливыми' в моей жизни, и вот уже тринадцать лет я никак не могу от них отойти, — ответила, хихикнув, Я — Элиза, успешно увернувшись от вопроса.

— Элиза, послушай меня, я не пожелаю тебе плохого. Вспомни площадь, вспомни тех женщин, наверное, почти все они заслужили кару, но ты же помнишь Эмму, она и мухи в жизни не обидела, а ее поволокли туда как исчадье ада. Кто-то что-то ляпнул священнику, и вот результат, а все потому, что одинокая никому не нужная, имелся бы муж смог бы отстоять, защитить.

Я — Элиза, затихнув, отложила ложку, из глубин сознания бурей поднялись болезненные, но плохо различимые образы: перекошенные женские лица, противное обрюзгшее мужское, выплевывающее смертельные обвинения, и крики, ужасающие крики со всех сторон, от них не скрыться, ни на соседней улице, ни на другом конце города, они слышны повсюду. Я — Элиза повела головой, как бы стряхивая с себя неприятное, впаянное в мозг, воспоминание.

— Не думаю, что муж смог бы тогда помочь Эмме.

Марта тихо вздохнула, думая о своем, а затем, прервав невеселые размышления, снова обратилась ко мне:

— Прибери в хозяйской, она скоро приедет.

Поблагодарив Марту за вкусный ужин, я встала из-за стола и направилась в другую часть дома. Эти комнаты занимала хозяйка. Повсюду стояли цветы в глиняных вазах, деревянные полы устилали половики и звериные шкуры, а в воздухе витал запах душистых трав. Я поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж и открыла тяжелую дверь. Большая кровать с нависающее громоздким балдахином занимала большую часть комнаты. Пара прочных резных стульев дополнялась небольшим столиком на одной ножке, у стены разместилось деревянное бюро с несколькими мелкими ящиками, снабженными замочными скважинами. В противоположной стороне примостилась деревянная тумба с зеркалом, а на ней красовался небольшой сундучок из кованого металла. За цветной ширмой громоздилось нечто, напоминавшее деревянную бочку, слабое подобие ванны.

Я — Элиза, взирая на все это, видела великолепие, Я — Арина какой-то варварский исторический памятник древнего быта. Вялые мысли Я — Арины постепенно теряли подвижность, но все же встрепенулись, привлеченные отражением в зеркале, у которого Я — Элиза задержалась всего на несколько минут, поправляя передник и пряча под бежевый капор выбившиеся пряди угольных блестящих волос.

Тут было на что посмотреть. Любая, даже очень красивая и уверенная в себе женщина, придирчиво рассматривая себя, всегда находит тысячу недостатков, то нос длинный, то фигура полновата. Кто из нас не мечтает, проснувшись утром и заглянув в зеркало, найти нетленный идеал, самую прекрасную на свете, полностью лишенную таких надоевших изъянов. Я — Арина рассматривала себя глазами Я — Элизы и видела сбывшуюся мечту. Девушка по ту сторону стекла являла собой пример утонченности и недосягаемого совершенства, и хотя Я — Арина всегда считала себя достаточно привлекательной, в увиденной красе не нашлось ни единой знакомой черты. Тонкие губы сменились пухлыми, алыми, без следа косметики, место аристократически бледной кожи занимала смуглая, оливковая, гладкая, стройная фигура осталась прежней, но рост стал гораздо меньше, из-за чего женщина в зеркале выглядела миниатюрной и изящной. Золотисто — рыжим локонам и не снились эти черные прямые шелковые пряди, плотно упакованные сейчас под грубый головной убор. Лицо было прекрасным, выразительным, индивидуальным, его украшали большие ясные глаза с длинными загнутыми ресницами, и лишь их цвет спелого зеленого яблока или насыщенного изумруда нестерпимо напоминал Я — Арине о самой себе. Они не давали потеряться, эти глаза являлись молчаливым напоминанием о том, что кем бы я ни была, Элизой или Ариной — это все еще Я. Сквозь них просвечивалась душа, таящаяся за оболочкой тела.

Подойдя к разворошенной кровати, я стала встряхивать простыни. 'Похоже, хозяйка собиралась в большой спешке. Теперь украсит себя очередной порцией блестящих камушков, и будет усиленно подыскивать нового мужа. Наш дом полон знойных вдовушек', — про себя посмеивалась Я — Элиза.

Руки работали по привычке, сильными плавными заученными движениями, полируя окна, протирая почти отсутствующую пыль, скобля и моя полы, а мысли парили далеко в восточной части города, где в маленькой церквушке Тео занимался своими делами. Я — Элиза все выполняла очень тщательно и почти не замечала странности своего поведения, а между тем зашедший случайно человек очень удивился бы способу, которым в комнате, например, двигалась мебель и собирались в ящик вещи. Они летали по воздуху. Я — Элиза без каких-либо усилий перемещала окружающие предметы вихрящимся потоком незаметных пузырьков, в то время как Я — Арина, пересиливая себя, старалась запомнить, каким именно образом можно добиться такого результата, чтобы затем использовать в настоящем. 'Если, конечно, я смогу вернуться'.

Уже несколько раз Я — Арина пробовала вырваться из тела Я — Элизы, но загвоздка заключалась в том, что не имелось даже смутного представления, с чего начать. Пыталась в деталях вспомнить и воссоздать момент у подножья скалы, когда спасительная сила Даниэля вернула меня в реальность, но мысли Я — Элизы все время разбивали вдребезги, едва собирающиеся в стройный ряд воспоминания Я — Арины. Это было похоже на безуспешное строительство песочного замка в опасной близости от воды, вот только вылепишь первую хрупкую стену, как накатившая волна все выравнивает до прежнего состояния.

Тем временем, закончив уборку в этой комнате, я зашла в соседнюю. Помещение, занимаемое маленькой дочкой, выглядело гораздо чище и опрятнее, чем хозяйское, хотя на взгляд Я — Элизы роскошью тут не пахло. Куклы в пестрых одеждах, низенькая светлая мебель, яркая постель и полный шкафчик разноцветных миниатюрных нарядов и ленточек.

Со двора послышались громкие звуки: ржание лошадей, стон метала и пронзительный голос. Я быстро посадила на кровать куклу в кружевном платье и, наскоро вымыв руки, поспешила вниз. Хозяйка, войдя в двери, с порога кинула мне на вытянутые руки бархатную синюю накидку и пару темных перчаток.

— Элиза, за мной! — скомандовала она неприятным визгливым голосом и направилась вверх, шурша многочисленными громоздкими юбками. Я шла за ней, почтительно отставая на несколько шагов, и подбирала с пола кидаемые ею вещи: носовой платок, пояс, цветок, прикалывающийся к прическе. В комнате она остановилась перед зеркалом, а я, молча, расстегнув бесчисленное количество крючков и развязав такое же число завязок, сняла с нее одежду.

— Посмотри, что за прелесть я купила, — произнесла она, протягивая ближе к моему лицу руку. Узловатые пальцы были утыканы множеством колец и перстней, а нездорово желтую кожу запястья покрывали несколько красивых браслетов очень тонкой работы. Догадаться, что из этого обновка, представлялось невозможным, но Я — Элиза знала все украшения хозяйки наизусть. Она частенько хвасталась дорогими безделушками, желая подчеркнуть свое великолепие.

— О, он чудесен, — с деланым придыханием восхитилась Я — Элиза, имея в виду большой золотой перстень с крупным чистым сапфиром. По нейтральности мыслей Я — Арина определила, что драгоценности совсем не занимали меня в прошлой жизни и не производили должного впечатления. Я — Арина же, напротив, отметила, что перстень очень недурен, хотя и кардинально отличается от качественной работы ювелиров современности. 'C удовольствием померила бы такой на свои бледные пальчики в двадцать первом веке'. Да и другие камни на руке сверкали всей красой. В одном из браслетов сиял даже очень редкий розовый брильянт.

— Еще бы, это произведение лучшего мастера страны, стоит огромных денег, тебе такое не видать никогда, — засмеялась женщина, хотя смех напоминал скорее воронье карканье. Она как всегда старалась унизить меня. — Ты же понимаешь, каждому свое, я хозяйка жизни, я самая красивая и богатая женщина этого города, и все вельможи буквально валяются у меня в ногах, а ты черная простолюдинка, и ни один порядочный мужчина даже взгляд на тебе не остановит, — снова хохотнула она.

Вместо помпезного бархатного платья я облачила ее поверх нижних юбок в более простое зеленое и принялась освобождать жиденькие волосы от шпилек и шиньонов, создававших на голове подобие шикарной прически.

К колким словам Я — Элизе отнеслась, как обычно, совершенно равнодушно, поскольку давно привыкла к манере своей хозяйки втаптывать в грязь не только прислугу, но и всех окружающих людей. Я — Элиза радостно размышляла о том, что имеет гораздо большее сокровище, чем все эти блестящие безделушки. 'Я нашла Тео, нашла недостающую часть самой себя, с ним я никого и ничего не боюсь, я умею летать и двигать вещи, к тому же в одном из своих прошлых воплощений, я была гораздо богаче и знатнее. Не появлялась там с того дня, как разбила вазу в гостевой комнате, соскучилась по Чибу, сегодня же отправлюсь погладить его. Так бы хотелось пригласить с собой Тео, жаль нельзя. Интересно где он бывал в прошлом? Скоро он вспомнит и сможет мне об этом рассказать' — улыбаясь, думала Я — Элиза.

— Хватит мечтать, тебе все равно ничего достойного не светит, — оборвала мои размышления хозяйка, больно шлепнув по руке. Она не переносила, если ее слушали невнимательно.

За дверью послышался радостный детский смех, и в комнату влетела миленькая девочка, очень похожая на свою мать, но, тем не менее, взявшая от нее только лучшее. Она выглядела эдаким пострелом, несмотря на то, что была одета в красивое шелковое платьице. Но лента на поясе скособочилась, кружево на нижней юбке порвалось, будто на него невзначай наступили ногами, тонкие волосы выбились из прически, сделанной под стать той, что еще недавно украшала мать. Щеки раскраснелись. Маленькую плотно сжатую ладошку она подняла над собой как победоносное знамя.

Мысли Я — Элизы поменяли направление, становясь мягкими, пушистыми, как розовые клубочки кашемира.

— Ма, посмотри, — закричала девочка, суя женщине под нос грязную ручонку и раскрывая крошечные пальчики.

Хозяйка отшатнулась, увидев то, что в ней находилось.

— Фу, милая, какая гадость, — сморщила она нос. — Выкинь сейчас же.

Я разглядела на детской ладошке толстого жука с глянцевым зеленым панцирем и длинными тонкими лапками.

— Ну, ма, он же такой красивый. Правда, Элиза? Правда? Скажи ей, — обижено пробормотала кроха, подсовывая мне свое 'сокровище'.

— Думаю, мама права, на улице ему будет лучше, — мягко ответила я, стараясь не задеть чувства ребенка и не лишиться хорошей работы, тем более что хозяйка в этот момент сосредоточила на мне свои хищные черные глаза. Я по неосторожности подняла к ней взгляд, и женщина резким дергающимся движением отвернула голову как от пощечины. Я быстро вперила глаза в пол, боясь дышать и ругая себя за глупость, но она, казалось, тут же забыла о произошедшем или просто не связала свое желание отвернуться с моим взглядом. Такие оплошности я совершала все реже, и люди чаще всего, заглянув в мои глаза и испугавшись чего-то в них, тут же забывали об этой моей странности. Я — Элиза предполагала, что в таких случаях они замечают скрытую внутри силу, но, к счастью, находятся в полном неведении относительно того, с чем столкнулись.

— Сейчас же избавься от этой дряни, вымой и переодень малышку к ужину, — приказала хозяйка.

— Слушаюсь, — покорно склонила я голову и, взяв теплую ручку Марисы, повела ее за собой в соседнюю комнату.

Для запертой Я — Арины вечер тянулся нестерпимо долго. Путешествие в прошлое уже не выглядело таким интересным и привлекательным как вначале. 'Что, если мне до смерти Я — Элизы придется сходить с ума здесь, на задворках разума прошлой реальности?' — ужасалась Я — Арина, наблюдая, как Я — Элиза выполняет массу поручений.

Тот объем физической работы, что проделывала Я — Элиза казался просто непомерным. Наконец суета дома смолкла, и нескончаемость дел оборвалась.

День заканчивался сказками на ночь для Марисы, и в это время мои мысли стали сбивчивыми, но при этом розовыми, сладко тающими как молочный шоколад на языке. Я — Арина поняла, что прошлое и настоящее отличались еще одной особенностью — я не любила детей, точнее относилась к ним весьма сдержано, Я — Элиза же, напротив, обожала и, укладывая спать маленькую девочку, мечтала родить много детей и вот также убаюкивать их по вечерам вместе с Тео. Когда ребенок крепко уснул, Я — Элиза поднялась по шатким ступеням в маленькую комнатушку под самой крышей и устроилась на лежащем прямо на полу матрасе.

Я — Арину все это время захлестывала жалость к самой себе. Условия в этой моей инкарнации оставляли желать лучшего, особенно на взгляд человека из двадцать первого века. Но Я — Элиза при такой тяжелой жизни была очень счастлива и безмятежна.

Прошло лишь несколько минут, и Я — Арина почувствовала непередаваемое облегчение, мысли Я — Элизы постепенно ослабевали, снимая давящее напряжение с сознания Я — Арины. Они крутились сначала вокруг Тео, затем снова вернулись к какому-то непонятному Чибу, кажется, большой собаке, но из-за расплывчатости образов я могла и ошибаться, а затем все исчезло: и навязчивое некрасивое лицо Тео перед внутренним взором, и теплые ручки Марисы, и воспоминание о криках на площади, и даже гладкость изумрудной ленты. Я — Элизы удалилась, Я — Арина осталась одна, совершенно одна наедине с собой. Красивое неподвижное тело лежало на скудной постели, вдыхало и выдыхало воздух, но разум, эмоции, мысли: все, с чем Я — Арине пришлось сосуществовать и зачем наблюдать целый день пропало, будто бы и не бывало.

Я — Элиза уснула. Сначала я лишь наслаждалась таким забытым ощущением одиночества и возможностью быть лишь самой собой, беспрепятственно думать, о чем думается, не сталкиваясь с бегущими навстречу мыслями и образами, затем вслушалась в звуки утихшего дома. Где-то вдалеке прошла шумная пьяная компания, кто-то перевернулся на скрипнувшей кровати, из открытого окна доносился мерный стрекот цикад. Прохладный воздух освежал маленькую комнату, и я замерзла, но тело по-прежнему не слушалось, и Я — Элиза не возвращалась, чтобы получше укутать в тонкое одеяло озябшие руки.

Стало интересно, почему я не вижу снов, которые снятся сейчас Я — Элизе, ведь все остальное, мелькавшее, клубившееся и вертящее в голове, я наблюдала, пока мое прошлое бодрствовало, а точнее, если полагаться на слова Даниэля, вспоминала, как прожила когда-то этот день. Затем меня посетила неожиданная догадка — Я — Элиза не спит. Как раз вспомнились вечерние мысли о прошлой жизни, в которой я была богаче и знатнее своей теперешней хозяйки, о собаке, о том, как там хорошо. Я — Элиза погрузилась в прошлое, вот почему нет даже обрывков или маленьких клочков сознания, душа Я — Элизы покинула неподвижное тело, и я оказалась совсем одна. Это время грех было не использовать для возвращения в настоящее. Пока навязчивые размышления Я — Элизы не мешали сосредоточиться, я выжала из каждой секунды все, что сумела.

За эту короткую ночь я передумала всякого и пыталась вернуться в настоящее бесчисленное количество раз. Представляла себе, как снова обращаюсь бегущим чистым бурлящим потоком, как стремительно растекаюсь под яркой, не опознаваемой зеленью, как молекулы воды выстраиваются в мое родное тело, бледную кожу, золотистые кудри. Как я опять становлюсь вместо податливой, мягкой, доброй, жалостливой и гармоничной Элизы, саркастичной, острой на язык, жесткой, стервозной и вечно неудовлетворенной настоящим Ариной. Но у меня ничего не выходило. Я истязала свой разум томительные часы, пытаясь натолкнуться на хоть какое-то подобие ответа, о том, как мне вернуться. Пузырьки вяло прокатывались по телу, слабо, еле ощутимо. Окончательно вымотанная и обессиленная, ругая себя и ненавидя одновременно, но при этом понимая, что другого выхода нет, я мысленно неистово позвать Даниэля. Я безмолвно шептала его имя, произносила по буквам, и, в конце концов, умоляла, наплевав на гордость. 'Ну, о какой гордости можно вообще идти речь, когда я практически парализована и заперта в дремучем средневековье, понятия не имея, как выбираться'. Но он либо не чувствовал, что со мной происходит, либо не желал возвращать.

И тут меня взбудораженную и остервеневшую осенило: 'Я мешаю ему в настоящем, он хочет, чтобы я пробыла здесь как можно дольше. Он специально не научил возвращаться и не вытаскивает отсюда, хочет, чтобы я прожила всю эту жизнь заново и не путалась в двадцать первом веке у него под ногами, чтобы не существовало ограничений, которые я для него олицетворяю'. — Мысли неприятно поразили. Я мечтала расплакаться, и расплакалась бы навзрыд, если бы могла, но тело, поддающееся мне, лежало сейчас обездвиженное в далеком как в пространстве, так и во времени уютном номере гостиницы и не могло помочь выплеснуть все обуявшие меня страх и горечь. В конце концов, я поддалась нахлынувшей истерике.

'Ненавижу его, тварь, сволочь, загнал специально в этот капкан. А я безмозглая идиотка поверила ему, не вынудила отвечать на важные вопросы, да нужно было пистолет ему к виску приставить, но заставить объяснить, как возвращаться обратно'. Тут я вспомнила жуткие поглощающие глаза Даниэля и поняла, что погорячилась — угрожать ему у меня кишка тонка. Поняв, что еще немного, и сойду с ума прямо в теле Я — Элизы, постаралась взять себя в руки.

Веки были плотно сомкнуты, но к тому моменту, когда мое бешенство перешло в стадию тихой апатии, сквозь них стал проникать едва ощутимый свет стеснительного утра.

'Прекрати сейчас же, соберись', — приказала себя я.

По сознанию поплыли смутные картинки. Я — Элиза медленно присоединялась ко мне. Рука провела узнаваемым жестом по воздуху, так будто я спросонья гладила верного пса, уснувшего рядом. Тяжесть второго разума навалилась стопкой кирпичей. Начался еще один бесконечный день бесконечной и невыносимой для Я — Арины жизни, возвратом из которой после всех тщетных попыток могла быть только смерть и, судя по тридцати годам Я — Элизы, смерть не такая уж близкая. Как же катастрофически я тогда ошибалась.

Дни тягуче тянулись за днями, неделя сменялась следующей. Я — Арина стала почти неразличима в Я — Элизе. Думала мыслями Я — Элизы, жила эмоциями Я — Элизы и видела сны Я — Элизы. Давно позабылось, кто я и откуда. Теперь Я — Арина звучала лишь слабым неслышным внутренним голосом Я — Элизы, который проявлялся все реже и реже.

В то время как Я — Арина медленно растворялась, выветриваясь, словно крупинками в небытие, в жизни Я — Элизы происходили неприятные события.

Я больше не видела Тео с того самого разговора у реки. Шла уже вторая неделя нашей разлуки, и я все больше и больше тосковала и впадала в горестное уныние. Он не пришел на наше место в лесу ни через день, ни через три.

Но не только глупые беспочвенные предчувствия мучили меня, проявились почти физические симптомы того, что с моим милым помощником священника случилось что-то неладное. Вот уже несколько дней половина силы будто утекала из меня как песок сквозь сомкнутые пальцы, с каждой секундой делая меня слабее, я все быстрее возвращалась к состоянию, в котором пребывала до встречи с Тео. Власть над предметами исчезла, даже самое легкое перышко из перины лишь едва шевелило щупальце силы, а затем и это перестало получаться. Я по-прежнему погружалась в прошлое с легкостью, но больше не чувствовала себя такой переполненной силой, как после встречи с Тео. Без его половины силы моя становилась слабой, одинокой и почти никчемной.

Терзаемая неведением и беспокойством, я еле дотерпела до воскресной службы в церкви. Каким странным чувством юмора обладает жизнь — раньше я приближалась к широким дверям старого деревянного здания с тоской и осознанием того, что ближайшие два часа проведу за скучнейшим занятием. Зато сегодня я чуть ли не вприпрыжку бежала, подгоняя Марту, которая еле за мной поспевала.

— Элиза, ты, что так серьезно нагрешила, что нуждаешься в срочном исповедании? — пробухтела она за спиной, тяжело дыша и отдуваясь.

— Марта, миленькая, давай поспешим, проповедь уже началась.

Сегодня не удалось вырваться вовремя из дома, несмотря на все мое нетерпение, и поэтому к началу службы мы не успели. Но в храме меня постигло еще большее разочарование, вопреки надеждам, Тео я не увидела, священнику помогал юный мальчуган лет четырнадцати. Меня охватили волнение и страх. Миллион подозрений вперемешку с неприятными предчувствиями заклубились в голове.

'Вдруг он заболел, вдруг ему плохо, и он лежит где-нибудь и умирает. Хотя нет, — тут же перебила я себя, — угрожай ему смерть или изводи его болезнь, я бы уже это почувствовала, будто болею сама. Что же случилось? Где он? Что могло произойти?'

Спросить напрямую было нельзя, это вызвало бы ненужные домыслы и сплетни, даже если бы решилась, доведенная отчаяньем, спросить, было все равно не у кого. Как оказалось, я не знала людей из окружения Тео, даже не представляла, есть ли у него друзья, я слышала лишь, что он сирота, привезенный в страну еще будучи ребенком. Самым разумным казалось задать вопрос священнику, и я собралась после службы исповедаться и аккуратно расспросить про Тео, облекая все в праздное любопытство, но именно в момент, когда окончательно решилась, за спиной чуть правее послышался сдержанный шепот двух женщин. Поняв, о чем идет речь, я вся обратилась в слух.

—...мальчик еще слишком мал, но падре пришлось в спешке подбирать помощника. Поговаривают, что чтец сбежал неделю назад, боясь возмездия.

— Возмездия???

— Да, на него наслали порчу, и он узнал, кто это. Говорят, он отправился по святым местам, чтобы очиститься. Люди видели, что он едва передвигал ноги и стал лысеть, это в его-то семнадцать лет. Ужасно, не иначе, как тут замешано сильное колдовство.

Женщины еще немного поохали и затихли, когда священник укоризненно обратил на них внимание.

Мои мысли заметались как испуганные насекомые. 'Его околдовали, ему плохо, и он теряет волосы, ему срочно нужна моя помощь. Почему он не пришел ко мне, вместе мы смогли бы его вылечит. Наша сила спасла бы его. Зачем он уехал?'

В это время крохотная часть Я — Арины, не затуманенная любовью, встрепенулась. Что-то не так, что-то не сходится. 'Все это какая-то глупость', — шепнул инстинкт самосохранения.

Внезапно монотонная речь священника изменилась, у алтаря появилось несколько крепких мужчин. Толпа недоумевающе загомонила, привлекая мое рассеянное внимание к проповеди.

— Благочестивые граждане, в наше богобоязненное стадо закралась паршивая овца. Толпа людей ахнула. Все прекрасно знали, что за этим последует и все вместе, и каждый по отдельности испугались как настоящее стадо овец, почуявшее приближение волка.

— Среди нас ведьма! — заорал священник, указывая пальцем в моем направлении.

Я удивленно обернулась, надеясь обнаружить несчастную, на которую он указывает, но люди, стоявшие за мной, быстро расступились в разные стороны. Все взоры устремились ко мне.

— Вдова Верон, вы обвиняетесь в колдовстве. Вам предъявляется обвинение согласно Уголовно-судебному уложению императора Карла V. Вы будете взяты под стражу и подвергнуты судебному разбирательству, — провозгласил угрюмый мужчина, незаметно возникнувший правее алтаря.

Толпа вокруг безмолвствовала, люди боялись даже дышать. Марта испуганно вцепилась в мою руку, но затем отпустила и стала отступать, на глазах ее выступили слезы.

Все это выглядело как глупый страшный сон, я тряхнула головой, пытаясь заставить себя проснуться, но 'сон' становился все реальней и кошмарней с каждой минутой.

— Господи, что вы! Я не ведьма, — попыталась слабо отрицать бьющие наотмашь обвинения.

Окружающие люди жались к шатким стенам душной церкви подальше от меня. Они были не просто напуганы, как в начале, в ожидании приговора, теперь они жутко боялись именно меня.

Ко мне подошли двое вооруженных мужчин и, взяв под руки, грубо вывели на свежий воздух. Священник, меча молнии озверелыми черными глазами, следовал за нами, плюя мне вслед. Я погрузилась в какой-то кокон оцепенения, позволяя уводить себя вглубь города в сторону здания тюрьмы. За спиной послышался гул голосов, и люди позади нестройным хором заорали:

— Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Меня на заплетающихся ногах тащили все дальше по улице, и горожане, встречая наше шествие, присоединялись к толпе, вышагивающей следом. Жители города были разными, злыми и добрыми, знакомыми и незнакомыми, но все в один голос поддержали приговор, втайне радуясь, что не оказались на моем месте.

Каждый шаг отдавался пустотой и колкой болью в сердце. Что-то проникало в сознание навязчиво и неотвратимо, что-то, чему я не могла пока дать название, что-то гораздо страшнее понимания происходящего, гораздо страшнее того, что мне предстоит, того, что люди орут 'Ведьма', гораздо страшнее того, чем это мне грозило. Когда мы подошли к устрашающему зданию тюрьмы с металлическими решетками и нестерпимой вонью, пробивавшейся из его недр на улицу, я находилась уже в полуобморочном состоянии. Один из мужчин — стражников остался у входа, а другой, проведя меня по сырому затхлому коридору, втолкнул в тесную коморку так сильно, что я, падая, ударилась головой о камень, лежавший на полу и, потеряла сознание от удара.

В себя пришла лишь, когда за крохотным зарешеченным окошком под потолком собрались сумерки. На виске запеклась кровь, ее было немного, видимо, я лишь слегка поранилась, а вот ударилась основательно. Голова болела. Я села и ощупала небольшую припухлость. Подо мной зашуршал настил из прогнившей соломы. Воняло отвратительно, мочой и крысами, но меня это не трогало, я находилась в состоянии подавляющей апатии. Тупо уставившись в противоположный угол, я заметила крысу. Будь я в нормальном состоянии, вскочила бы и даже завизжала, бросив в ее сторону башмак, но теперь мне все стало безразлично. То, что еще некоторое время таилось на дне сознания, наконец, пробилось наружу смертельными порциями яда. Догадки поедали меня заживо.

'Это он, он предал меня', — даже мысленно не получалось произнести его имя, хотя мне хотелось выкрикнуть его, но оно не поддавалась, и каждая буква шипела на кончике языка как вода на раскаленных камнях.

Я — Арина едва мелькнула где-то на задворках мыслей, но тут же исчезла, не в силах даже попытаться думать о чем-либо.

Я сжалась комком на мокрой соломе, и так провела весь вечер и ночь, не смыкая глаз и не шевелясь. Одежда отсырела и пропиталась вонью, я замерзла так, что зуб на зуб не попадал, но двигаться, а тем более встать и походить от стены к стене, чтобы хоть немного согреться, не было сил.

Помощи ждать было неоткуда, ведь я только половиной целого, и сначала меня от этого целого отрезали, мало того, теперь еще и убьют.

'Он донес на меня и уехал. Только он знал обо мне то, что более никто знать не мог. Вот почему я чувствовала, что сила покидает меня. Он тому виной, он удалялся все эти дни и теперь, судя по ощущениям, так далеко, что я ничего не смогу сделать, не смогу защитить себя без второй половины силы. Да и есть ли теперь в этом смысл. Он добровольно сдал меня инквизиции, обрек на смерть, а значит, даже если каким-либо невероятным образом мне удастся выжить, я с ним не буду, он не хочет этого, а я без него не хочу жить. Зачем мне? Одиночество, снова череда жизней и одиночество, умноженное на вечность', — думала я, апатично глядя в одну точку.

Звук лязгающего железа прервал дурманящую вязкую тишину. В приотворенную дверь швырнули кусок хлеба и миску с водой, капли мокрым веером расплескались в разные стороны.

К хлебу я даже не притронулась, мне бы сейчас и крохотный кусочек не полез в горло, тем более черствая корка, да еще и среди такого отвратного 'аромата'. Я пихнула краюшку ногой, и она угодила прямо в запищавшую крысу, которая, немного опомнившись, вгрызлась в хлеб зубами. А вот пить очень хотелось, заставив себя дотянуться до плошки, я глотнула тухлую жидкость и, снова сев на мокрую солому, больше почти не двигалась. Изредка за окном слышались возбужденные возгласы, взывавшие всех жителей города собраться на площади, где произойдет суд и казнь ведьмы.

Никакого суда конечно не будет, я видела такие процессы уже много раз. Оправдываться и отрицать что-либо тоже не имеет смысла, убьют все равно. Покорный вздох вырвался из груди. Я уже видела женщин, умерших в показательных для других жестоких муках на площади. После такого еще много дней в голове звучали исступленные крики, а в воздухе висел тошнотворный запах горелой человеческой плоти.

Мысли снова вернулись к Тео, ненавидеть его почему-то все равно не получалось. Я вспоминала его руки, теплые губы, незабываемые моменты воссоединения нашей силы, всесилие, всевластие, жар, трепетавший в теле от его прикосновений. Все так перемешалось и тесно сплелось, и наша силовая связь и одновременно мои жгучие чувства. Я знала, что скоро умру, но смерть не страшила и вполовину так, как понимание того, что в следующем воплощении я могу его не найти, ужасала вечная внутренняя пустота и одиночество. Тяжело быть одинокой, тем более в многочисленном обществе внешне таких же, а, по сути, кардинально других существ. Я попыталась дотянуться до Тео своей частью силы, но тщетно, он находился слишком далеко, едва-едва ощутимый.

День прошел и когда в решетчатом окошке показались крупные яркие звезды, снова открылась дверь, и появился один из моих вчерашних молчаливых конвоиров.

Связав руки за спиной, меня провели в большую комнату, где сидели за столами и стояли поодаль несколько человек, в том числе наш яростный священник, обрекший на смерть столько ни в чем не повинных людей. Его переполняла торжественность и злоба, он смотрел на меня с едва сдерживаемой ненавистью, похожий на разъяренную шавку на цепи.

— Вдова Элиза Верон, вы уличены в ереси и обвиняетесь в трех страшных злодеяниях: сделке с дьяволом, полете ведьмы и нанесении порчи колдовством, — произнес священник, вперивая в меня свои гневные маленькие глаза. Я спокойно вернула ему взгляд. Первый раз за много лет равнодушно посмотрела в глаза человеку, не боясь реакции, которая не заставила себя долго ждать, но в данный момент опасаться такой мелочи казалось глупостью. Мужчина быстро отвернулся, а затем, снова подняв ко мне глаза, отвернулся вновь. Ему было неприятно, его жгло и коробило нечто, таившееся внутри меня, и лишь слегка отражавшееся в глазах. Я даже немного развеселилась, испытывая какое-то садистское удовольствие, заглядывая всем присутствующим по очереди в глаза, и все они отводили взгляды в сторону.

— По свидетельству Теодора Джованне, ночью ты летала по воздуху на черной метле и рассылала злобные проклятья на всех спящих жителей нашего благочестивого города, — начал обвинение священник. Я с трудом смогла сообразить, что Теодор Джованне и есть мой обожаемый, мой любимый, нежный, добрый Тео, моя часть, моя половина, и не только в романтическом смысле, но и почти физически, если рассматривать силу, которая связывала нас от рождения, затерявшегося где-то в пыльных глубинах времени.

Воздух комнаты, заполненной мужчинами, был душным, пропитанным потом. Они все рассматривали меня с неподдельным интересом, их липкие взгляды цеплялись за мое тело, волосы, губы, избегая лишь глаз. Каждому из них нравилось, то, что они перед собой видели, и лишь страх подвергнуться подозрениям святой инквизиции или попасться под колдовские чары 'ведьмы' сдерживал все проявления их восхищения и похоти. Мне же было противно до тошноты и трудно дышать.

— Ты признаешь свою связь с дьяволом, и что благодаря его покровительству совершала злодеяния по отношению к мирным христианам? — шипяще выдавливая слова, потребовал ответа священник, единственный в этом помещение не подверженный влиянию моей внешности.

— Да, — спокойно произнесла я, прекрасно зная, что если отрицать и сопротивляться, то меня проведут по семи кругам ада через самые жестокие пытки и все равно заставят признать даже то, чего никогда не было и быть не могло, а если все признаю, просто казнят. Меня не страшила смерть, я знала, что за ней лишь следующая жизнь, возможно лучше, чем эта, медленно убивало лишь осознание, что она будет, скорее всего, уже без Тео. Я только поначалу боялась физической боли, но какой смысл увеличивать количество страданий пытками, когда все может кончиться быстрее. Душевные терзания накалились до предела, и хотелось одного, чтобы весь этот фарс, высокопарно называемый судом инквизиции, скорее закончился. 'Я встретила его, я так долго неосознанно искала его в нескольких жизнях и вот нашла, нашла для того, чтобы снова потерять, нашла лишь для того, чтобы у него хватило трусости отправить меня на казнь', — повторяла я про себя и не слыша практически ничего из последовавших обвинительных речей священника.

Он нес какую-то чушь, захлебываясь желчью, кажется, про то, что я околдовала Тео, завладела его разумом и телом, опять про какую-то черную метлу, на которой я якобы летала, про лягушачьи глаза и змеиные хвосты, привязанные к подолу моей юбки в ту ночь. Вслушиваться во все это не имело смысла, таким сочинительством занимались специальные люди перед сотней казней. Очнулась я, когда требовательный голос стал настойчиво вопрошать о связи Теодора Джованне с моим колдовством. Через силу я заставила себя вернуться к реальности и выслушать вопрос.

— Повторяю еще раз. Теодор Джованне занимается колдовством? Он тоже присутствовал на ваших шабашах и подвергался воздействию дьявольского отродья? — выкрикнул священник, стараясь запугать меня и, наконец, заставить произнести хоть слово. В это время хорошо одетый худощавый мужчина заговорил со стоящими рядом о том, что ошибкой было отпустить Теодора Джованне, необходимо отправить карающий отряд на его поиски. И вот тут я по-настоящему испугалась, испугалась первый раз за этот кошмарный день, испугалась не за себя, за него. Мне пришлось собрать все свои скудные силы. Я постаралась вложить в голос как можно больше спокойствия, равнодушия и презрения.

— Зачем этот слабый сморчок Его Темному Величеству? Он лишь жалкая жертва, ничем не примечательная, — вымолвила я и демонически захохотала, стараясь усилить убедительность слов. Высокомерие полилось из меня широкой рекой, когда я снова заглянула в недоумении отворачивающиеся лица присутствующих. Мне трудно давался этот спектакль, я ведь прожила почти всю жизнь покорной служанкой, но сил предавало необоснованное, но мощное желание защитить Тео. Его безопасность вышла для меня на первый план. 'Он — самое главное'.

Казалось, этот ответ вполне удовлетворил собравшихся. Священник боялся, что если его помощник связан с ведьмой или является колдуном, то его самого могут заподозрить в чем-либо, остальные же обрадовались, что не придется старательно разыскивать сбежавшего парня.

— С какой целью ты наслала порчу на одного из жителей города? — продолжил допрос обвинитель.

— Он мешал мне, он слишком неистово молился в ночи безудержных шабашей, — придумывала я на ходу, подмешивая в голос нужные зловещие интонации. — Его непоколебимая вера сбивала проведение нужных колдовских обрядов.

Выражения на лицах мужчин стали боязливо-брезгливыми. Они страшились меня.

Более у меня ничего не спрашивали. Дальнейшее обвинение продолжалось без моего участия. Священник и еще несколько человек произносили обличительные речи, временами переходя на крики, и призывали Господа покарать недостойную грязную ведьму и обрушить на нее молнии божественного гнева.

Убедившись, что Тео больше ничего не угрожает, я выдохлась и теперь едва ли слышала их слова.

— Сделка с дьяволом, шабаш и колдовство — совершенные тобой мерзкие преступления, творимые по наущению Дьявола, нанесли такое оскорбление Господу и так навредили мирным жителям города, что ты приговариваешься к смертной казни через божественное очищение.

Я прекрасно понимала, что значит эта фраза. По телу, вопреки всему моему знанию, побежали мурашки ужаса.

Когда меня вывели на улицу из мрачной темницы, уже вступила в полные права звездная весенняя ночь. К площади меня вели под усиленной охраной шестерых крепышей. Священный суд действительно боялся, что слабая женщина со связанными за спиной руками может оказать сопротивление и вырваться на свободу. Большинство из них свято верило в то, что я грязная ведьма, умеющая колдовать, отчасти они были правы, я являлась носителем чего-то сверхъестественного, но от Бога это или от дьявола, и сама не знала. Одно лишь знала точно — окружающие не имеют и малейшего представления о нашей с Тео силе, и здесь бы я не оказалась, если бы не его предательство.

Пока мы продирались сквозь толчею собравшихся со всего города жителей, толпа подхватывала и скандировала кем-то брошенные возгласы: 'Ведьма!', 'Убить ведьму!', 'Покарать!', 'Казнить!'.

Среди месива искривленных масками злобы лиц временами я замечала жалостливые или грустные, у одной из женщин по щекам даже побежали слезы, которые она тут же смахнула, оглядываясь и боясь, что кто-нибудь заметит. Приглядевшись, я узнала Марту. Сердце защемило. Оказывается, очень трудно прощаться с жизнью, даже если точно знаешь, что это еще далеко не конец. Очень трудно расставаться с близким и греющим душу, с дружбой, любовью, родными. Родные давно в могиле, любовь приговорила к смерти и единственное оставшееся верным — дружба плакала обо мне, провожая в далекий путь без возврата.

'Вернуться я всегда смогу, хотя бы как зритель поглазеть снова на тот радостный вечер, когда встретила Тео или на солнечный день, где мне было так легко, целостно и счастливо в его объятьях на солнечной поляне у ручья', — думала я, в то время как ноги подкашивались от быстрой ходьбы. Подол юбки разорвался в нескольких местах под натиском наступающих ото всюду толпящихся ног. Меня бы затоптало в пыль, как придорожный цветок, обезумевшее стадо людей, если бы стражники не протискивали дальше и временами не покрикивали и не тыкали оружием в обступившую массу народа.

Наконец мы добрались до возвышения в центре площади. Проведя по деревянной лесенке, меня привязали к толстому столбу, под которым грудилась огромная стопка аккуратно сложенных пирамидкой дров. Небольшую площадку вокруг возвышения окружили стражники, сдерживая гудевшую и продолжавшую скандировать толпу.

— Ведьма! Ведьма! Ведьма! — звучало со всех сторон.

Напротив, в некотором отдалении, разместился суд инквизиции в полном составе, они по-прежнему избегали встречи с моими глазами.

— Слушайте, жители города, правоверные христиане, — провозгласил священник, запрокинул голову и распростер руки к небу. Толпа, обступившая нас живым неугомонным ульем, затихла.

— Мы, как верные чада господа, да восславим его силу и справедливость. Да защитит он от грязных посягательств антихриста наши кристальные души. Грехи этой женщины неоспоримы, как и всякая женщина, она есть существо низшее: слабое, ветреное, неверное, тщеславное, болтливое и падкое до любого соблазна, что делает ее законной добычей дьявола. Нет чуда в том, — говорится в 'Молоте ведьм', — что еретичеством ведовским паче осквернены жены, нежели мужи. Она виновна в ужасных деяниях: сделке с дьяволом, шабаше и нанесение ущерба колдовством. Вина ее полностью и неоспоримо доказана. Свидетель ее грязных поступков, богобоязненный и верный сын господа, был подвергнут ее мерзкому колдовству и с трудом при помощи божественной молитвы смог спасти свою жизнь и скрыться в святых местах для очищения и исцеления. — Мужчина перевел дух, а человеческое стадо единодушно загомонило.

— За оболочкой женщины скрывается, холодная гадюка, склизкая жаба, опустошающая саранча. Она испепеляла жарой наши поля, насылала мор на наших животных, ранила наших детей. Нет ей прощенья, нет прощенья дьявольскому отродью, — заорал священник, перекрываемый гулом толпы.

— Предадим же ее огню, только святой огонь способен очистить город от мерзостного воздействия ведьмы! — на последних словах он поднял в воздух сжатый кулак в воинственном злобном жесте, совершенно не соответствующим заветам любви и всепрощения христианской религии. В ответ заполненная площадь с поднятыми вверх кулаками проорала: 'Сжечь'!

Священник самолично взял из рук стражника подожженный факел и запалил все бревна подо мной по кругу.

Красные языки, пожирая дерево, радостно заплясали, подымаясь вверх к моим ногам. Столб дыма устремлялся в звездное небо. Ветер озверело дул в лицо, полоща пряди растрепавшихся волос. Я — Арина от первобытного страха на секунду очнулась, только чтобы снова затихнуть, сбиваемая мыслями Я — Элизы.

Я — Элиза почти не боялась. Защитить себя от огня без второй половины силы не получилось бы, но я могла нырнуть в одну из прошлых жизней, чтобы пропустить муки сжигаемого заживо тела, но медлила. Рука, отведенная за спину, сжимала изумрудную ленту и поглаживала пальцем ее края. В последние минуты своего теперешнего существования я вспоминала лишь Тео, хотелось в последний раз коснуться его, заглянуть в глаза, смешать его живительный поток силы со своим, стать единым целым. Желание было столь сильным и всепроникающим, что сила несдержанным пузырьковым ручьем устремилась куда-то в далекое пространство, удаляясь и невидимо растягивая меня все дальше и дальше. Я простиралась невидимым щупальцем, преодолевая километры, мысленно умоляя дотянуться до Тео.

'Только бы достать, только бы дотронуться', — молила я холодные равнодушные звезды, задрав голову и глядя в темное небо, пока огонь быстро подбирался к ногам.

Отчаянье и дикое желание придало мне сил. Через несколько напряженных минут я почувствовала Тео ближе, я растянулась силой так далеко, что даже приблизительно не представляла многокилометровое расстояние нашего физического удаления друг от друга, лишь ощущала, что он все ближе и ближе.

Дым застилал лицо, и безжалостное пламя облизнуло голые ступни. Я закашлялась и вздрогнула от нестерпимой боли. Толпу и суд инквизиции переполняло разочарование из-за моего непоколебимого безмолвия, они привыкли к крикам и стонам погибающих жертв, а получили только страдальческие гримасы.

'Еще немного, еще чуть-чуть', — уговаривала я себя, до крови закусив губу, борясь с болью и боясь кричать и ненароком сорвать сосредоточенность и целеустремленность невидимого силового щупальца.

Когда на пределе воли пузырьки коснулись встречного силового потока, я с облегчением поняла, что это он и его сила. Я радостно побежала вверх по венам Тео, сталкиваясь с его пузырьками расплескивая их, растворяясь. Вся наша общая сила сконцентрировалась в нем и заклокотала пробуждающимся вулканом. Я ощутила, как его горло сжалось, но крик так и не сорвался с окаменевших от страха губ. Не знаю, понял ли он что происходит, но почувствовал то же, что и я, всю полноту переполнявших меня эмоций, всю физическую сжирающую меня боль, всю внутреннюю горечь и безысходность, все страдания терзаемого огнем тела, всю любовь и ненависть, лившуюся из моих изумрудных глаз. Я делилась с ним, я прощала и прощалась. Сжав в последний раз водяными тисками его затрепетавшее, как птичка, сердце, я провела пузырьками по его стиснутым рукам и провалилась в прошлую жизнь, спасаясь от кошмарного настоящего, сжигающего мое страдающее тело.

Неожиданно Я — Арина очнулась, очнулась на смертном костре, в опустевшем теле, очнулась от боли и непривычной пустоты разума. Мысли и воспоминания вернулись вместе с пониманием происходящего. Боль, терзающая боль ощущалась каждой частью тела, точнее, тем, что от него осталось. Яркие огненные искры вздымались перед остекленевшими глазами. Я — Элиза спаслась, но Я — Арина не могла спастись таким же способом. Ничего ужаснее я никогда не испытывала, хотелось кричать, но опустошенное тело молчало, хотелось дергаться от боли отворачивать лицо от пламени, но конечности оставались неподвижными. Нет ничего страшнее запертого разума в парализованной истязаемой оболочке. Пляшущий красно-черный монстр костра поглощал меня, растягивая удовольствие. Впервые я до конца поверила, что это на самом деле происходит со мной, какие, к черту, воспоминания, это стало явью, моей единственной жестокой и неумолимой реальностью.

Окончательно обезумев, я не имела понятия, сколько эта пытка продолжается. Только полыхающие одежда и кожа, только разрывающая боль, только безмолвный крик души.

В миг, где мир полностью переплавился в обжигающую непереносимую боль, гул в ушах и темнота перед глазами раскололи его на реальное и бессознательное. Слабые пузырьки вдруг мощной рекой ударила по венам рук и кончикам пальцев, разрывая боль в клочья, вместе с почти умершим телом.

Еще миг и, достигнув желанной свободы, я потекла под ослепительной зеленью, закручиваясь в мелкие водовороты и пробегая хрустальными струями, миллиардом водяных капелек, с беспредельным облегчением. 'Все кончилось, я выбралась, спаслась', — подумали все разом мелкие частички меня разрозненной, но цельной одновременно.

Ярость

Затылок саднило, руки затекли, в них словно встромляли иголки. Я боялась открыть глаза, боялась снова увидеть разъяренную беснующуюся толпу и стену застилавшего лицо беспощадного пламени, обгладывающего незащищенную плоть. Жгущей боли не было, слух улавливал обнадеживающую тишину, а ноздри настороженно вдыхали знакомый приятный свежий аромат вместо одуряющего смердящего воздуха с примесью пепла из тлеющей человеческой кожи, моей кожи.

Не раскрывая глаз, я ощупала себя и с облегчением поняла, что на мне спортивный костюм из мягкой эластичной ткани вместо подранной старой юбки. Пошевелившись, убедилась, что руки и ноги целы, а тело снова беспрекословно выполняет все указания разума, и все же пришлось заставлять себя открыть глаза.

Я лежала в своем номере около кровати в неестественной позе. 'Похоже, валяться на полу входит в привычку', — подумалось мне.

Прикроватные часы показывали обеденное время. 'Значит, все мое ужасающее полуторанедельное путешествие в прошлое уместилось в четыре часа реальности', — подытожила я. День точно был тот же, ну хотя бы потому, что если бы я пробыла без сознания больше суток, то персонал курорта давно бы забил тревогу и нашел меня.

Подняться удалось только со второй попытки, руки и ноги шевелились с трудом, будто из тела вынули все кости. Судя по дискомфорту в голове, я ударилась затылком при падении. 'В следующий раз надо подготовиться к погружению, хотя бы лечь на кровать или сесть в кресло, — решила я. — Хотя если бы могла предугадать погружение, то подготовилась бы и сегодня, но у меня не хватило времени даже на обдумывание происходящего'.

На то, чтобы заползти на кровать, я потратила последние силы, повернулась на бок и, согнувшись, подложила ладонь под ноющую голову. Мое состояние было сопоставимо с похмельем у застарелой алкоголички, сопротивляться накатившей усталости не хотелось, даже ворочать мозгами было тяжело и неприятно, мысли терлись друг о друга, как детали давно не смазываемого заржавевшего механизма. Веки сомкнулись сами собой. Прошлое и настоящее настолько перемешались в воспаленном сознании, что, казалось, я уснула впервые за полторы недели, хотя на самом деле спала всего несколько часов назад...

Часто то, что разум не способен постигнуть бодрствуя, он поглощает во сне огромными тяжко перевариваемыми порциями. Я пробудилась черед пару часов, отдохнувшая и злая как стая голодных хищников. Взгляд упал на карандашный рисунок, валяющийся на ковровом покрытии, что, естественно, не добавило позитивной ноты моему настроению. Воспоминания накрыли с головой, и я чуть не задохнулась от наполнившего меня бешенства.

— Где эта скотина? — заорала я, ни к кому конкретно не обращаясь и вскакивая с кровати, схватила трубку стационарного телефона. Безукоризненно вежливый голос на той стороне был полностью готов выполнить любой каприз отдыхающего туриста.

— Добрый день! Подскажите, пожалуйста, как я могу узнать, где остановился некий Даниэль Вильсон? — выпалила я, не давая девушке закончить выученную до зубного скрежета фразу приветствия.

— Никак, — удивленно ответили на том конце. — Информацию о наших клиентах и туристах мы не сообщаем.

Я и сама об этом прекрасно знала, но надеялась, что попаду на глупую наивную дурочку. Шанс не выгорел.

Бросив трубку, на короткий миг погрузилась в раздумья, но тут неожиданно поняла, что для того чтобы узнать, где сейчас находиться Тео, тьфу, в смысле, Даниэль, мне не нужны посредники, я и сама знаю, где он. Точнее, не то чтобы я знала конкретное место его нахождения, а просто отчетливо чувствовала нашу связь, будто невидимая нить тянулась от меня к нему, и я могла следовать по этой нити, как ищейка по следу убегающей добычи.

Пока натягивала джинсы, куртку и собирала волосы в хвост, перед глазами мелькали заманчивые картинки, сменяющие одна другую. Вот господин Вильсон тонет в глубокой горной реке, вот он рухнул с высокой заснеженной вершины и переломал все кости, вот отпивает глоток отравленной жидкости и замертво падает на пол, ну а вот самое приятное — мой чертов попутчик горит в инквизиционном огне, и его холодное равнодушное лицо искажает маска нестерпимой боли. Мини-сценки раззадоренное гневом воображение прокручивало разные, но объединяло их лишь одно, что я в это время нахожусь на другой стороне земного шара, и англичанин не может воспользоваться нашей общей силой для спасения.

Молния куртки в непослушных, дрожащих от клокотавшего гнева руках, наконец, застегнулась, и я выбежала в объятья солнечного, но прохладного осеннего дня.

Шла уверенным шагом, не задумываясь, почти не замечая окружающие предметы и людей, не уточняя дороги. Внутри будто встроен радар или навигатор, настроенный только на одну цель и я следовала к этой цели самой короткой дорогой, исключая те моменты, когда мешали здания и люди, которые приходилось обходить. Силе ничего не мешало, а вот для тела находились препятствия в движении.

Я прошла по связывающей меня с Даниэлем нити вверх по туристической тропе и поднялась к отправному пункту маленькой канатной дороги.

Господин Вильсон стоял в открытом фуникулере, держа за руку свою белокурую красавицу-пассию, которую я уже видела в ледовом комплексе, и тихо, но настойчиво уговаривал прокатиться с ним и посмотреть на чудесные красоты природы, открывающиеся с нестандартного ракурса. Она же боялась высоты и ни в какую не соглашалась. Неудивительно, полностью открытая сверху канатная тележка могла привлечь только экстремала средней степени тяжести.

Никогда не испытывала восторга от мелких склок, тем более с участием свидетелей, но пройдя через две смерти, снова пережив их по причине одного и того же человека, точнее, двух его воплощений, ярость во мне достигла придельной точки кипения.

Влетев в тележку и вперив в Даниэля свирепый взгляд, я привела в действие механизм отправления. Блондинистый ангел отдернул руку, так и не успев ничего решить, и шокированно хлопая ресничками вслед движущейся канатке, не мог произнести ни слова. Канатка стала медленно отдалять нас по воздуху от пораженной девушки. Цель поездки резко поменялась, ведь меня не интересовало созерцание окружающего пейзажа.

Англичанина не испугало мое появление, более того, он даже не выглядел удивленным. 'В этом нет ничего странного, он же чувствует меня точно так же, как и я его', — мелькнуло в голове.

Тележка двигалась, а мы стояли и впивались друг в друга взглядами. От страха, испытываемого мной в компании этого человека ранее, не осталось и следа. Теперь я точно знала, почему боюсь его изумрудных, таких же, как мои, глаз, почему как сумасшедшая шарахаюсь от открытого огня — все это лишь отголоски событий, произошедших со мной в прошлой жизни, событий, виновником которых был только он, эта самоуверенная холодная сволочь.

— Ты склизкая равнодушная тварь, — заорала я наконец, не сдерживая себя более, когда мы удалились на достаточное расстояние от удивленного зрителя. Щупальце из пузырьков собралось в стиснутых пальцах, а в следующую секунду я толкнула им Даниэля в грудь. Это получилось так легко, само собой, я даже несколько удивилась мощи живущей во мне.

Попутчик отлетел к противоположному бортику и, натолкнувшись на него спиной, свалился на пол. Господин Вильсон должен был быть благодарен конструкторам этого транспортного средства, будь края чуть пониже, он бы уже летел вниз навстречу неминуемой гибели, точь в точь как в моих недавних грезах.

Сдерживать себя в данный момент я не могла совершенно, во мне бурлила, клокотала и безудержно стремилась выплеснуться громадная давящая сила, меня трясло как в лихорадке от чудовищной ярости и отвечающих на нее внутренних пузырьков, потусторонняя энергия во мне словно тысячекратно усиливала эмоции. Сейчас я могла все, я знала это так же точно, как дату своего рождения и, то, что небо синее, я могла, словно джин, разрушать города и строить дворцы, но разрушать мне хотелось больше, и вся эта бешеная ненависть сфокусировалась на единственном объекте.

Не знаю, в какой мелкодисперсный порошок я бы стерла англичанина и покачивающуюся тележку, в которой мы медленно двигались на головокружительной высоте, если бы он молниеносно не поднялся и, подойдя в плотную, не схватил бы меня за предплечья. Когда он сжал меня и посмотрел в глаза, захотелось вырваться и отшвырнуть его от себя, и я точно знала, что это мне под силу. Бьющаяся во мне неукротимая энергия требовала немедленного выхода, требовала освобождения, требовала разрушений, я стала проводником для чего-то жуткого, неведомого. Огонь инквизиционного костра словно горел внутри меня, сильнее раздувая пламя ярости. Мне хотелось убить его, разорвать в клочья гнилое сердце предателя и убийцы. Подобного я никогда не испытывала. Да, я иногда бывала несдержанной и импульсивной, да, меня нельзя было назвать спокойным человеком, но я никому еще не желала смерти, тем более смерти от собственных рук, а сейчас я могла бы уничтожить Даниэля, причем с огромной радостью.

То, что Я — Элиза никогда бы не совершила, затуманенная больной любовью, Я — Арина проделала бы с удовольствием. Первобытная ярость захлестывала и трясла меня, это был какой-то приступ сумасшествия.

— Арина, — гаркнул Даниэль, не отпуская меня, за секунду до свершения непоправимого, и я увидела отражение своего обезумевшего лица в его холодящих душу глазах. Через куртку по предплечьям и дальше вверх по телу заструилось нечто постороннее, но при этом такое знакомое и умиротворяющее, как лошадиная доза успокоительного. Сопротивляться этому было возможно, но я не хотела. Я лишь замерла, ничего не соображая.

Меня перестало трясти, напряженное тело расслабилось. Доли секунды хватило на то, чтобы понять, что это часть силы моего энергетического близнеца стремится навстречу моей части силы, как там, в прошлом, у Тео и Элизы. Ощущение странной гармонии и единения обволокло неожиданно, оно так разительно отличалось от ненависти, сжиравшей меня мгновения назад, и оказалось таким необходимым, как дыхание, оно полностью заглушало ярость. Две половины единого целого весело сталкивались во мне, с радостью принимая друг друга, соединяясь.

Через минуту, когда мое состояние пришло в норму окончательно, англичанин отпустил меня и сделал шаг назад, не отрывая взгляда. Но связь нашей энергии не прошла даже при обрыве тактильных ощущений, я по-прежнему чувствовала, что он здесь, рядом, близко-близко, внутри. Ладони наших рук, раскрытые навстречу друг другу были визуальным тому доказательством.

— Убирайся, — устало приказала я, имея в виду его энергию внутри меня. Тело, явно не приспособленное к таким вспышкам безумства, стонало ломотой во всех конечностях.

Англичанин отошел к бортику и облокотился на него локтями. Его частички побежали в обратном направлении, пока не исчезли где-то в пространстве за границей моего тела.

Только тут я смогла осмотреться. Нас окружали шапки движущихся снежных гор, а далеко внизу виднелась такая живительная и родная осень, с этой высоты казавшаяся запертой на дне глубокого колодца ледяной зимы. Канатка продолжала медленно продвигаться к своей цели. 'Кстати, куда мы едем?' — возникла первая за полчаса осознанная мысль.

— Прости, — сдавленно произнес Даниэль. — Я знаю, что... хотя, черт, за что я извиняюсь, это был не я, это случилось очень давно. Ты вообще можешь себе представить, что такое пять веков для срока давности преступления? — Вопрос был риторический, и я безмолвствовала. — Я живу с этим так долго, с тех пор как вспомнил. Это как каменная плита на моей могиле, — его голос звучал как всегда спокойно, и только глаза выдавали разъедавшую изнутри горечь.

— У меня и могилы-то не было, оставшуюся кучку пепла развеяло по ветру, — кинула я в него словами. Он промолчал.

Мы неотрывно продолжали смотреть друг другу в глаза, и мне пришло в голову, что нормальные люди не способны на такой длительный визуальный контакт, не отрываясь, не моргая, не переводя взгляд.

— Зачем ты отправил этот рисунок? Зачем спровоцировал погружение? Ты что, садист, тебе захотелось, чтобы я еще разок сгорела в костре как ведьма по твоей вине? — высыпала я на его голову лавину обвинений.

— Ты все равно бы вспомнила, рано или поздно, это твое прошлое, и от него никуда не скрыться, я лишь ускорил процесс, — он перевел сбившееся дыхание. — Я нарисовал тебя еще в юности, после того как оказался в той жизни, после того как понял, что натворил. С тех пор я рисовал тебя бесчисленное количество раз, порой я даже не отдаю себе отчета в том, что снова изображаю по памяти черные волосы и огромные зеленые глаза, с ними, как и в этот раз, я узнал бы тебя в любом теле. Я уничтожаю все, что рисую в состоянии такой маниакальной одержимости. Та юношеская неопытная картинка — единственное, что сохранилось. В настоящем я увидел, как ты боишься меня, боишься потому, что можно убить, можно умереть самому, но душа...душа помнит все. Теперь, когда ты пробудилась, нам никуда друг от друга не деться, и я знал, что ты вспомнишь, кем я был для тебя, и что с тобой сделал, я не хотел томительно переживать каждую минуту, настороженно ожидая, когда же ты погрузишься именно в ту жизнь. Это могло произойти через неделю, а могло и через годы. Пойми, я и так живу с этим очень долго. Я хотел, что бы мы раз и навсегда все выяснили и закончили на этом.

Тележка остановилась в конечной точке назначения. Ею оказалось засыпанное снегом высокогорье, отсюда лыжники начинали свои крутые и извилистые спуски. Некоторые из немногочисленных туристов с недоумением оглядывали нашу странную парочку в довольно легкой одежде и без горнолыжного снаряжения. Мы, не сговариваясь, вышли из подъемника и направились туда, где было меньше всего людей — вдоль обзорных площадок по узкой тропке.

— Я там так... тебя... — вымолвила я, едва ли не давясь предложением, которое не сумела закончить. — Даже и не думала, что подобные чувства на самом деле имеют право на существование — это ни с чем не сравнимо, какой-то гипноз и одержимость в одном флаконе, — вспомнила я погибавшую, но продолжавшую защищать Тео Я — Элизу. Собственные уши неприятно резануло словами, звучало все это глупо, как в дешевом бульварном романе, но я не могла ничего с собой поделать, теперь, обретя часть своего прошлого, приходилось смиряться с некоторыми последствиями в настоящем.

— Почему ты это сделал? Почему отдал в руки инквизиции и обрек на смерть? За что? — задала я самый важный вопрос, хотя наиболее важен он был скорее для Я — Элизы, нежели для Я — Арины. Затуманенным взглядом Даниэль рассматривал искрящийся вечно лежащий на вершинах снег.

— Как бы это извращенно не звучало, но мы с тобой рождаемся совершенно разными, не только внешне, но и с разными характерами, душевными качествами. Внутренняя сущность остается прежней, но вот ее инкарнации могут быть самыми разнообразными. В пятнадцатом веке я не отличался ни умом, ни смелостью, ни какими либо еще примечательными качествами. К тому же религиозность помешала понять тебя, до конца поверить, я действительно подумал, что ты ведьма, а так как понял, что я такой же, решил не дожидаться, когда меня разоблачат и казнят. Я рассказал о тебе священнику, представив все в таком свете, будто ты заколдовала меня, частично я даже верил в это, ведь все необъяснимое, загадочное и мистическое стало происходить со мной только после встречи с тобой. Внутреннюю силу я принял за демона, вселившегося в меня. Я изначально был слишком глуп и труслив для тайны, возложенной на меня.

Затем я сбежал с проезжими бродячими артистами подальше от города, подальше от тебя. С каждым днем твое влияние ощущалось, все слабее, но наступил момент, когда, двигаясь через пустынную равнину, я не смог сделать больше и шага. Меня тянула обратно твоя половина силы, не отпуская, не давая идти дальше, я как собака на привязи пытался дергаться, но быстро понял, что заковавшие меня путы разорвать нельзя. Циркачи, недолго посмеявшись надо мной, уселись в повозку и уехали, оставив одного. Еще немного посопротивлявшись, я твердо осознал, что двигаться вперед не могу, словно добрался до стенки невидимого купола, накрывавшего меня. Идти становилось возможно, лишь развернувшись немного влево или вправо, но затем связь снова останавливала меня, не давая удаляться от тебя больше, чем на определенное расстояние. В общем, несмотря на скудоумие моего тогдашнего интеллекта, я все же догадался, что могу лишь двигаться вокруг тебя, как лошадь по арене, правда, громадной многокилометровой арене, не удаляясь на расстояние дальше длины 'веревки'. Только вот не учел, что наша связь гораздо прочнее любой веревки и даже самых толстых стальных канатов.

Я совершил еще одну неудачную попытку вырваться, когда, почти истощенный, вспрыгнул на проходящую мимо повозку, но проехал ровно длину допустимого удаления, а потом меня сдернуло и шмякнуло оземь. Тогда я всем сердцем возненавидел тебя, уверившись в том, что твое колдовство держит меня. Развернулся и пошел алискины в ту сторону, куда сила меня допускала. Шел, не разбирая дороги, стараясь лишь держаться насколько возможно дальше от ощущения твоего присутствия, в конце концов, заблудился и совершенно обессилел.

Неожиданно твоя часть энергии стала приближаться, будто ты все быстрее и быстрее бежала ко мне, или даже летела, судя по скорости. Это было так неестественно и жутко, ведь я точно знал, что ты далеко, а потом ты стала просачиваться внутрь меня неторопливым дурманящим ручьем, моя часть силы с радостью принимала твое вторжение и наше медленное объединение. Но положительное очень быстро закончилось, и начался настоящий кошмар, я почувствовал абсолютно все, что с тобой происходило, как твою кожу покрывают смертельные ожоги, как ты задыхаешься от прогорклого дыма, как шумит вокруг толпа, как чудовищная боль пытает твое прекрасное тело. А потом все стало еще хуже, превращаясь в какую-то жуткую помесь света и тьмы, я ощущал одновременно ужас происходящего на площади и божественное умиротворяющее соединение нашей силы воедино. Если бы это продлилось на минуту больше, я бы наверно сошел с ума, но вся энергия скопилась и сжала изнутри холодными объятьями мое сердце, оно в ответ испугано забилось, предрекая смерть.

Я повалился на землю и корчился в непередаваемых муках, в твоих муках, разделяемых со мной. Я думал, что умираю, потому что ты в это время умирала на самом деле, я переживал все вместе с тобой, каждый судорожный вздох, каждое неосознанное движение рук, сжимавших эту чертову ленту, смердящую и обгорающую прямо в твоих ладонях. А затем ты исчезла, но не так, как раньше, будто медленно уводя свою энергию из моего тела, а одномоментно, словно тебя никогда и не существовало.

Я пролежал на земле много часов в беспамятстве, а потом меня нашли проходящие путники и помогли добраться до какой-то деревушки. Когда через некоторое время пришел в себя, то меня огорошило ощущение непередаваемой пустоты внутри. Я теперь точно знал, что тебя нет, и нить, соединяющая нас, разорвана. Я мог отправиться куда угодно, но на это не хватало ни желания, ни сил. Ты как жизненно важный орган во мне, твоя энергия часть меня самого, и когда тебя не стало, не стало и меня, то есть физически я еще функционировал некоторое время, но моя последующая недолгая жизнь протекала столь же мучительно, как и твоя смерть. Одно время я даже ждал карающего инквизиционного отряда, который, наконец, убьет меня и тем самым оборвет страдания, и только спустя время понял, что ты выгородила, защитила меня. Умер я через несколько недель, просто заснул и не проснулся. Это оказалась счастливая смерть калеки, которым я стал, осиротев ровно на твою половину силы.

Слушала я, не перебивая, господин Вильсон, измученный собственной совестью, изливал свою темную душу. Мне не было его жаль.

— Так ты желал банального отпущения грехов, — хмыкнула я. — Мог бы просто рассказать, а не толкать меня в костер для очищения собственной совести. Знаешь, ты и в этой жизни не отличаешься особым человеколюбием.

— Ведь я уже говорил, что рассказывать заранее нельзя, — угрюмо ответил он. Ты же все вспомнила, ты теперь должна это знать.

Он был прав, вспомнив именно ту свою жизнь, я узнала многое и про движение по воздуху, и про перемещение предметов, и про то, что наша с Даниэлем объединенная сила способна на нечто масштабное и ужасающее, на что именно еще предстояло узнать. И про то, что заранее поведать о прошлой жизни нельзя, нужно все вспомнить, увидеть как наяву, иначе часть силы будет пробуждаться 'неправильно', долго и мучительно, заставляя тело, являющееся лишь новым сосудом для прежней души, сходить с ума.

Я молча кивнула, подтверждая его слова.

Глаза скользнули по горной гряде, местами утыканной деревьями, занесенными тяжелым снежным покрывалом. Вдруг что-то в расположении гор и в этой местности, показалось неуловимо знакомым, хотя сюда я ни разу не поднималась за неделю пребывания на курорте.

— Знаешь... — только и успел произнести он, собираясь продолжить.

— Горы! — перебила я каявшегося англичанина. — Это произошло здесь, — скорее утверждая, чем, спрашивая, произнесла я.

— Да, приблизительно в этой впадине и располагался в пятнадцатом веке тот городок. Где-то в том районе, — указал он рукой на видневшийся внизу туристический поселок.

— Господи! Меня тянуло сюда всю сознательную жизнь.

— Меня тоже всегда привлекало это место. Даже зная, что я совершил здесь много веков назад, все равно не мог себя остановить. Я часто обдумывал эту странность, возможно, притягивает именно место, в котором наша энергия соединилась сильнее всего за время существования, будто она желает продолжения. Ни разу не задумывалась почему половины силы в каждом из нас так стремятся к объединению?

Это, безусловно, уже приходило мне в голову, но тут я вспомнила самое главное, что снова взбесило меня до чрезвычайности и сбило с его вопроса.

— Почему ты не вытащил меня оттуда, как в первый раз? Пихнуть пихнул, а вернуть обратно лень было? — прорычала я.

Он удивился быстрой смене в моем настроении, остановился и окинул ледяным взглядом.

— Может, хватит истерить. В этой жизни ты больше похожа на тайфун, чем на нежного котенка Элизу, — произнес он, утяжелив слова большой долей сарказма, что снова вывело меня из себя, поднимая из глубин души недавнее сумасшествие и жажду разрушения.

— Не смей произносить мое имя, ты, хладнокровный убийца, — заорала я, и поднимавшиеся по дорожке лыжники шарахнулись в сторону. — Кстати, в пятнадцатом веке ты был не только глуп и труслив, но и неимоверно уродлив, собрав в себе, таким образом, все самые мерзкие пороки.

— Только не говори, что опять начнешь швырять меня, и тебе понадобится успокоение. Оглядись, тут, конечно, немного людей, но любопытных зрителей хватит, — сквозь зубы процедил он.

— Мне не нужно успокоение, и ты это знаешь, как никто, — прорычала я в ответ. — Так какого черта ты оставил умирать меня там снова, и сам при этом переживал этот 'милые' и незабываемые момент заново? Ты еще в придачу к садизму и мазохист, оказывается. Мало того, что отправил своей паршивой провокационной картинкой прямо в костер, так еще и не рассказал, как возвращаться, раз не хотел утруждать себя.

Господин Вильсон устало вздохнул. Было видно, что я вызываю в нем ровно столько же бешенства, сколько и он во мне, но он старался сдерживаться, во всяком случае, сейчас.

Холодный промозглый ветер пробирал до костей, тонкая демисезонная курточка не спасала, и я уже прилично замерзла, но упрямо решила на этот раз не отпускать его, пока не вытрясу всю правду, даже если ради этого придется свалиться с простудой.

Дорожка закончилась, упершись в покатый заснеженный склон, продвигаться по которому было возможно только посредствам лыжного снаряжения. Непрошенная мысль о хорошенькой блондинке, у которой я в буквальном смысле угнала сегодня мужчину, осадила гнев и вызвала у меня неподобающий в данной ситуации смешок.

— Пойдем обратно, — предложил Даниэль, не понимая причины, спонтанного веселья. Я так часто теперь бросалась в крайности то одной, то другой эмоции, что он, наверно, принял бы меня за душевнобольную, если бы только мы оба не были, мягко говоря, не такими как все.

— Ты собираешься отвечать на вопрос или нет? — в этот момент даже захотелось поугрожать, ведь я могла внутренней силой спихнуть его прямо вниз с горы, и исполнилась бы моя недавняя мечта о его мучительной смерти, но я вовремя себя остановила. Во-первых, убить его я, конечно, бы не решилась, во всяком случае, теперь, когда потусторонняя кровожадная ярость перестала вырываться наружу, во-вторых, вспомнив его недавний рассказ, поняла, что, скорее всего, умру следом за ним, сначала изрядно помучившись, и, в-третьих, он был, так сказать, моим 'близнецом', и силы в нем не больше и не меньше, а ровно столько же, сколько и во мне, а значит, он может сделать со мной все, что угодно, как и я с ним. 'Две равные половины, бессмысленное соревнование, — пришла я к выводу. — Но зато теперь могу не бояться грабителей и маньяков, размажу любого одним махом'.

— Тебе нужно было самой вспомнить, как возвращаться. Невозможно словами объяснить и научить, как оказаться в настоящем, неужели это не ясно.

— Ну и что теперь? Я так и не научилась, снова пережила мучительную смерть, чтобы оказаться в собственном номере. Получается, я буду погружаться в прошлое, не имея возможности вернуться, и только смерть в прошлом позволит мне вынырнуть в реальности, причем непонятно, в какой период жизни нырну, а вдруг мне придется провести безмолвным зрителем и слушателем тридцать или сорок лет. И так еще две жизни, — я ахнула от страха, представив такую перспективу.

— Объясни мне, как сможешь, своими словами, постараюсь повторить, — попросила я, еще больше ненавидя его за свою вынужденную зависимость.

— Ты не дождалась смерти, — равнодушно изрек он совсем не то, что я ожидала. — Ты вынырнула за несколько минут до наступления окончательной гибели. Вернулась сама без моей помощи. Это удается легче, когда тело присмерти. Понимаешь, сложно объяснить, придется прибегать к аналогиям.

Англичанин развернулся и пошел в обратном направлении, и я поспешила за ним.

— Если ты упал в бушующую бурную реку и тонешь, не зная где верх, а где низ, единственный выход — не дергаться то в одну, то в другую сторону, не зная толком, куда плывешь, как это делает большинство людей, а расслабиться и позволить телу опустится в глубину, лишь оттолкнувшись от самого дна, возможно вынырнуть на поверхность. Так же и с погружением в прошлые жизни. Если попытаешься быть собой настоящей, пробиваясь мыслями сквозь мысли себя прошлой, попытаешься оставаться собой в прошлом теле, сопротивляясь и конфликтуя с прошлым сознанием, будешь как крупинка, дрейфующая в океане, безвольна и никчемна. Но как только успокоишься, смиришься, душа примет заново прошлую жизнь, поверит, будто прошлое и есть самое реальное настоящее, ты начнешь отделяться от настоящего и полностью растворишься в прошлом, словно достигнешь самого дна, и вот этого внутренняя сущность не позволит и вынырнет на поверхность.

Когда он закончил в моей голове все более или менее прояснилось.

— Скажи, значит, когда я, сгорая на костре, дотянулась то тебя, ты чувствовал то же, что и я, находясь на огромном расстоянии? — немного помолчав, возобновила я разговор.

— Да. Половины энергии слились в момент твоей смерти, и ничего ужасней я не испытывал. По опыту могу сказать, что это было самое болезненное из наших соединений. И с тех пор вот уже вторую жизнь подряд, встречая твои неестественного цвета глаза, я содрогаюсь от воспоминаний.

Что-то в его словах показалось странным, и в мозг закралось липкое подозрение. 'Пятнадцатый век, двадцать первый, но англичанин был другом моего жениха в восемнадцатом, прибывшим только перед свадьбой, и хотя мы находились рядом в тот момент, когда я поднялась в воздух, Даниэль говорил, что никогда меня не видел', — вспомнила я.

— Там где я бросилась со скалы... — закончить не успела, он понял свою оплошность и не дал мне договорить.

— Да, ты права, я солгал тебе. Это я был твоим женихом.

— Черт, — стон вырвался из моей груди. — Я что, во всех жизнях безумно одержима тобой, а ты ждешь, не дождешься, как бы поскорее от меня избавится?

Одновременно вспомнились мысли из кусочка прошлого на скале, мысли о мужчине, которого я любила и смертью спасала от нежеланного брака.

— В этой жизни, судя по всему, нет, — хохотнув, ответил он, но его настроение тут же снова помрачнело. — Не знаю, зачем я тебя обманул, я ведь понимал, что ты все равно вспомнишь правду. Знаешь, очень противно рассказывать о себе нелицеприятные вещи. Так уж сложилось, что мы ранее встречались именно в тех двух жизнях, где я бы предпочел не быть таким, каким родился. Почему мы не повстречались, например, в первой воплощении? Таким, как тогда, я нравлюсь себе больше всего.

— Рассказывай, не тяни, — прорычала я. Меня не трогали его жалкие оправдания.

— Рассказывать особо нечего, тебе практически обо всем известно, за исключением того, что, вернувшись после обучения за границей, я, помимо воли, стал твоим женихом. Ты была очень некрасивой и глупой, но богатой. Единственным твоим плюсом оставались все те же пронзительные глубокие зеленые глаза. Родители страстно хотели нас женить, брак бы стал очень выгодным для обоих семейств, а я тебя терпеть не мог.

К тому времени я уже пробуждался, вспомнил одну из жизней, но когда выяснилось, что ты мой энергетический близнец, и тоже просыпаешься, не стал признаваться, поняв, что это может сыграть мне на руку. Я обвинил тебя в одержимости бесом и отказался жениться. Пойми это стало лишь весомой причиной для того, чтобы избежать нежеланной матримониальной связи, я не хотел причинить тебе физический вред, я уже знал, что чувствую ту же боль, что и ты, и что мои страдания — неизбежный исход твоих. Рассчитывал, что тебя запишут в сумасшедшие, и я буду свободен, но ты, глупая, бросилась в море.

Он помолчал.

— Думаю, не стоит описывать, какая физическая боль терзала меня, пока ты погибала у подножия скалы, ты и сама все испытала, правда, справедливости ради стоит отметить, что в тот раз все переносилось легче, ты ведь не соединялась со мной своей силой в момент смерти, как в пятнадцатом веке. Но пережил я тебя ровно на девять дней, существование без твоей части энергии осталось столь же невыносимым, как и раньше. Теперь ты понимаешь, что причинять тебе боль не в моих интересах, это равносильно тому же, что делать больно самому себе, хотя огромное желание избавиться от нашей взаимной зависимости не покидает меня вот уже третью жизнь. В двух первых без тебя я не мог подниматься в воздух, двигать предметы, но мое существование протекало свободно и счастливо, и я даже не подозревал, что со мной что-то не так.

Крыть было нечем, не одобряя и презирая, я все же лучше всех в мире понимала его. Ненависть и умиротворение, отторжение и притяжение, рвущаяся наружу огромная сила и жесткий опутывающий поводок одновременно — слишком тяжело нести на плечах, причем не только всю жизнь, но и гораздо дольше, насколько дольше, ни один из нас не знал.

Все изменилось навсегда, навсегда для этой моей жизни точно.

Спускались мы, по предложению Даниэля, не прежним способом, а на приспособленном для сидения подъемнике, который представлял собой удобную двухместную скамейку, двигающуюся по высоко натянутому тросу. Она ползла гораздо медленней, чем канатная тележка, и я продрогла окончательно. Холодные ветер дул прямо в лицо, проникая, казалось, даже под кожу.

— Надеюсь, блондинка не видела милой 'семейной сценки', разыгравшейся между нами? — издевательски осведомилась я, принимая и натягивая протянутые им кожаные перчатки. Руки сразу затерялись в их объемных глубинах, но стало чуть теплее. — Не хотелось бы лишних проблем.

— Нет, мы скрылись из поля видимости как раз, когда ты окончательно решила убить меня. — Он сказал это так равнодушно. Хотя чему я удивлялась? Для него смерть не конец, а лишь начало очередного этапа бесконечности.

— Теперь тебе придется долго и изощренно лгать, чтобы вернуть ее благосклонность, — насмешливо проговорила я, радуясь, что смогла досадить англичанину.

— С каких это пор мы говорим на личные темы?! — Его недовольство ощущалось почти физически, а в голосе снова обнажились металлические ноты.

— Почему бы и нет, после многовекового знакомства? — хмыкнула я, и он усмехнулся в ответ.

— Что-нибудь придумаю. Как тебе версия о кровном родстве и радости обретения потерянной некогда сестры?

Вот теперь я засмеялась. Высказывание звучало настолько нелепо, что я свалилась бы вниз от смеха, если бы не плотный ремень с застежкой, держащий мое тело надежно прижатым к подъемнику.

— Ты себя в зеркало видел? А теперь посмотри на меня. Ты большой высокий и смуглокожий, а я белая и стройная, у тебя черные прямые волосы, а я рыжая и кудрявая. Да никто в жизни не поверит в наши кровные узы.

Поняв буквально эти слова, он стал беззастенчиво меня разглядывать. По телу мелькнуло легкое тепло, как мягкое касание байковой ткани, пузырьки радостно завибрировали.

— Наши глаза компенсируют все несходства. Они даже слишком одинаковые, — заключил он.

Вдруг он задал совсем непредсказуемый и неуместный вопрос, без всякой паузы, переводя разговор на другую тему:

— Почему ты одна?

Я округлила глаза, слегка шокированная нахальством Даниэля, и даже приготовилась продекламировать едкую реплику, но затем передумала, вспомнив, что сама являюсь любительницей нескромных вопросов, что уже ему и продемонстрировала, таким образом позволяя подобное отношение в свой адрес.

— Ну, наверно, потому, что не встретила еще своего блондина, — попыталась я отшутиться, но потом, немного подумав, озвучила недавно открывшуюся для меня истину:

— Здесь нет Тео, и никогда уже не будет. — Кажется, в голосе прозвучало больше грусти, чем я рассчитывала.

— Но Элизы здесь тоже давно нет. Арина совсем другой зверь, она не пожертвовала бы жизнью ради краснолицего нелепого юноши.

— Ты прав, я сейчас другая и не способна даже на малую долю тех чувств, которые погубили Элизу. И это к лучшему.

С одной стороны хотелось побыстрее закончить этот разговор, а с другой, он давал мне возможность удовлетворить собственное любопытство и я как всегда поддалась второму.

— Ну ладно, то, что я влюбчивой вороной была в прошлых жизнях, мы уже выяснили, а как же ты?

Он сделал вид, что не понимает, о чем речь, и придал лицу отстраненное выражение, но я не собиралась отступать.

— Ты познал в прошлом нечто, похожее на всепоглощающую привязанность и самопожертвование Элизы? 'Как же непросто говорить о себе в третьем лице, при том, что я уже вспомнила часть прошлого, но он прав, я больше не Элиза, и приходится себя все время одергивать, что бы не забывать об этом'.

— Помню себя уже несколько столетий, но, честно говоря, о таких чувствах имею весьма смутное представление, почерпнутое, в основном, из книг и из моментов соединения нашей силы в пятнадцатом веке, в те мгновенья все твои ощущения становились для меня будто своими собственными, но стоило половинам разъединиться, и это наваждение спадало. Но вы женщины прекрасны, и ваше общество радовало меня во всех моих воплощениях. Я с Этной уже несколько лет, и, поверь, это гораздо лучше, чем быть одному.

Я толком не поняла своей реакции, то ли мне было наплевать, то ли все же в глубину души опустился неприятный осадок. 'Арина, остановись сейчас же, — одернула себя я, — третий раз наступать на одни и те же грабли более чем глупо. — Мои мысли тут же скакнули в другую сторону. — У такого божественного белокурого создания такое противное имя. Угораздило же родителей назвать голубоглазого ангела именем вулкана', — исходила я желчью.

Мои размышления прервал злой голос англичанина.

— Арина, прекрати сейчас же, я уже все рассказал и повинился, какого черта тебе от меня еще надо? Не заставляй делать тебе больно.

— Это не я, — машинально сорвалось с губ, как у трусливой школьницы, хотя я совсем не представляла, о чем он ведет речь, при этом я уставилась на него, едва ли не открыв рот. Я абсолютно ничего не делала, более того знала наверняка, что внутренняя сила сейчас находится в состоянии полного покоя, но, тем не менее, моего соседа медленно стягивало вниз с движущейся лавочки. Тут я заметила, что в отличие от меня он пристегнуться не захотел, ремень с застежкой болтался с другой стороны подъемника.

Он цеплялся сильными руками за поручни с таким упорством, что костяшки пальцев побелели, только это являлось очевидным доказательством невидимой борьбы, развернувшейся рядом со мной.

Зрелище было весьма странное, будто в спину господина Вильсона толкали, и он не мог сопротивляться, но мы находились одни на высоте, воздействовать на него было некому, разве что мне, но я точно ничего не делала.

Его пузырьки потянулись за моими, но половины не успели соединиться. Шок продолжался несколько секунд, пока я ошарашено разглядывала англичанина, а в следующее мгновенье его спихнуло вниз, что вывело меня, наконец, из ступора. Последовавшая реакция была молниеносна, я попыталась схватить сорвавшегося вниз Даниэля за руку, резко нагнувшись и надежный ремень снова спас меня от падения, но, во-первых, хрупкая девушка никогда бы не удержала такого большого мужчину, а, во-вторых, перчатка англичанина, за которую он схватился, как утопающий за соломинку, соскользнула с моей маленькой руки и стала падать вслед за ним. Все остальное происходило считанные мгновения, но для меня почему-то выглядело как в замедленной киносъемке, непередаваемо долго.

— Элиза, — испугано, крикнул мужчина, падая в глубокую пропасть под нами. Сердце конвульсивно подпрыгнуло. Быстрым движением я наклонилась еще сильнее и, расправив пальцы, направила невидимое силовое щупальце следом за ним.

События разворачивались так стремительно, что на размышления времени просто не оставалось, и сила внутри действовала сама по себе, едва координируемая c трудом соображающей головой. Достигнув Даниэля, пузырьки прочно зацепились за вторую половину силы, удерживая его как магнитным полем. Господин Вильсон повис в нескольких метрах от меня с вытянутой вверх рукой, между продолжавшим медленно опускаться подъемником и пропастью, грозившей неминуемой гибелью ему, а значит, и мне тоже.

Наши взгляды, пронзающие друг друга, выражали одинаковый ужас, который, вопреки желанию, не делился пополам, а умножался вдвое.

Я замерла, боясь сделать что-то неправильно и уронить его вниз, а затем, переведя сбившееся дыхание, стала аккуратно возвращать щупальце с болтающимся на нем мужчиной обратно внутрь тела. Меня трясло от страха, я смотрела в его широко распахнутые глаза и думала лишь о том, чтобы суметь удержать, вытащить его, не забыть, как все это делается, но мои опасения были напрасными, Я — Элиза умела владеть внутренней энергией и душа, вспомнив, уже не могла забыть. Физических усилий для этого не требовалось, и хорошо, что так, иначе господин Вильсон давно бы валялся мертвый у подножья гор. Зато моральная часть оказалась очень тяжелой — оставаться собранной и сосредоточенной на нем и на щупальце, держащем его, не отвлекаясь на зверские порывы ветра и ужасающую высоту под ногами, было трудной задачей.

Втащить Даниэля в подъемник мне удалось только, когда твердость конечной площадки замаячила неподалеку, выплывая из накрывшего горы плотного тумана. Он, зацепившись руками за поручни, залез на скамейку, тяжело дыша, а потом сделал то, от чего внутри меня всколыхнулась масса абсолютно противоположных эмоций — судорожно сжал меня в объятиях. Накатившее бессилие, радость, удивление, отторжение: все это во мне приправилось бешенством снующих в крови пузырьков силы. Я прильнула к его холодной куртке и с облегчением почувствовала, как мы соединяемся стремящимися навстречу друг другу пузырьками. Половины энергии смешались и весело клубились внутри нас, даря неимоверное облегчение, легкость и еще состояние абсолютной защищенности. Сейчас никакая сила не смогла бы поколебать нас, мы были нерушимой монолитной стеной. Такое состояние доставляло удовольствие и комфорт, но пугало чрезмерной духовной близостью. Хотелось остаться навсегда в соединенном состоянии с другой частью энергии и одновременно сбежать от носившего ее человека.

Кажется, небольшая группка весело гомонивших туристов, ничего удивительного не успела заметить, приняв нас, возможно лишь за слишком эмоциональную парочку.

— Спасибо, — пробормотал англичанин, когда мы ступили на твердую землю, и последняя пара туристов отправилась вверх.

— Что произошло? — спросила я, все еще тщетно пытаясь прийти в себя.

— Не знаю, что-то толкало меня, пока не сбросило с подъемника.

— Черт, но, там же ничего не было? Может, сильный порыв ветра? На такой высоте бывает, — выдвинула я предположение, которое даже самой себе показалось глупым.

— Я же не анорексичная девушка, чтобы меня сдувало ветром, и не Мери Поппинс, к тому же ты сидела рядом, тебя бы столкнуло быстрее, чем меня, — справедливо возразил он.

Мной овладел испуг, хотя я, как могла, старалась его подавить.

— Тебя же чуть не убило, а мы даже не знаем, что это. С тобой бывало уже подобное?

— Нет.

— Вспомни, постарайся вспомнить все жизни, — дрожа, потребовала я.

— Арина, нет. Я помню каждое из своих воплощений в мельчайших подробностях так же отчетливо, как настоящую жизнь. Ничего более удивительного и необычного, чем мы с тобой, я не встречал. Не знаю, что происходит, но это становится опасным. Ну почему каждый раз, как твои глаза начинают маячить на горизонте, все идет кувырком?! — процедил он сквозь зубы.

Волна бешенства снова захлестнула меня.

— Я то же самое могу сказать и о тебе. Почему я вечно тебя спасаю? Мне это надоело.

Истеричность собственного голоса совсем меня не обрадовала.

Больше не было необходимости терпеть его присутствие, и я, развернувшись, устремилась вниз по туристической тропе, бурча под нос все известные и неизвестные проклятья.

— Элиз... Арина, постой, — послышалось за спиной, но меня сейчас смог бы остановить только встречный таран.

— И не смей меня так называть, — процедила я сквозь зубы, не оборачиваясь.

'С меня хватит'.

Чувствовала я себя снова злой и усталой, и есть хотелось безумно. Он не пошел за мной, и это к лучшему.

Сейчас я была способна на все, лишь бы его не видеть.

Когда поднялась в свой номер, телефон отчаянно трезвонил, исполняя уже последний куплет жизнеутверждающей песни.

— Ариша, куда пропала? — прощебетала радостная Алиска.

— Гуляла, — буркнула я, не успев придать голосу нужные интонации.

— Что случилось? У тебя все нормально? — она встревожилась.

— Ну, как тебе сказать, чтоб не соврать.

Я курсировала по комнате, на ходу снимая промерзшие насквозь вещи. Быстро отогреться после горного приключения мне не удавалось, и, плюхнувшись на диван, я завернулась в толстое покрывало.

— Скажи мне, что это связано с мужчиной, и я останусь вполне довольна, — не изменила своим жизненным принципам Алиса.

— В точку.

— Кто он? — продолжала любопытничать подруга, судя по голосу, сгорая от нетерпения.

— Английская сволочь, — ругнулась я, тут же прогоняя из сознания зеленые глаза и объятия на высоте. 'Зачем он вообще кинулся меня обнимать? Растроганный спасенный, благоговейно душит медвежьей хваткой своего спасителя', — с издевкой заключила я мысленно.

Неожиданно захотелось выговориться, переложить еще на чьи-нибудь плечи все, свалившееся на меня за последнее время. Я попыталась обмануть саму себя, придумывая на ходу нечто соразмерное с правдой, но при этом не выдающее нашего с Даниэлем секрета.

— Познакомились в поезде, и оказалось, что нас, ну как бы это поточнее выразится, связывают общие интересы.

— Он что, такой же сумасшедший компьютерщик, как и ты? — заскучала она.

— Нет, он, так же как и я, предпочитает теорию переселения душ православию и католицизму.

— А ты ее предпочитаешь?

— Ну... скорее да, чем нет...теперь.

— И? — ничего не понимая, поторопила меня подруга. От любопытства у нее сбилось дыхание.

— И... ничего, — осторожно подбирала я слова. — У нас с ним, можно сказать, завязалось общение на этой почве. 'Мда...излить душу никак не получается, какой-то поход по лезвию бритвы, шаг вправо, шаг влево, и меня точно примут за психически больного человека'. — Я оставила тщетные попытки воспользоваться бесплатным сеансом психоанализа.

— Он красивый? Хотя нет, ты же у нас не поклонница стандартной мужской красоты.

Ее вопрос поставил меня в тупик, но я быстро нашла самый правдивый из всех ответов.

— Он демонически отталкивающий, и больше похож на холодящий кровь кошмар, чем на объект вожделения.

— Он тебе нравится? — вкрадчиво допытывалась Алиса.

— Нет, он меня бесит, и я бы предпочла находиться подальше.

— Ну вот, это прекрасно, равнодушия нет и в помине, это я тебе говорю как специалист по личной жизни, а значит, твой отдых приобрел нужный оттенок и остроту.

— Извини, тут ко мне пришли, — проговорила она, вздыхая. (Неудовлетворенное до конца любопытство — еще то удовольствие). Позже созвонимся. Не влюбись, говорят англичане очень сухие и консервативные, хотя нет, лучше влюбись хоть раз в жизни, тебе будет полезно.

— Типун тебе на твой длинный язык, — пробормотала я в уже издававшую гудки трубку.

Немного подумав о том, что же делать дальше, я одела брюки и теплый джемпер, распустила по плечам локоны и спустилась вниз, успев только к концу ужина. 'Если события и дальше будут развиваться с такой скоростью, то придется приобретать новый гардероб на размер меньше'.

На ужине все протекало как всегда, как и каждый день прошлой, тогда еще спокойной недели отдыха, о которой вспоминалось с грустью. Даже фраза: 'Покой нам только снится' теперь мне не подходила.

Вкусное разнообразие мини-шедевров, ни один из которых я не смогла бы приготовить самостоятельно, мало-мальски привело меня в чувства. Я вообще плохо владела наукой приготовления пищи, ну а здесь мой застарелый комплекс расцвел буйным цветом, что, впрочем, не мешало наслаждаться чужим кулинарным талантом. Мужчины и женщины тихо беседовали на свои индивидуальные темы, и я им откровенно завидовала, беззаботный отдых остался для меня в прошлом.

Несколько человек расступились, открывая обзор на виновато улыбнувшегося Диму, он держал под руку жену, и тоскливым взглядом будто извинялся за свою вынужденную отстраненность.

Почему-то именно сейчас, окруженная людьми, я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему одинокой. Чувство, доселе неизвестное, мне совсем не понравилось, но более важные мысли увели совсем в другую сторону: 'Что же произошло с Даниэлем там, на высоте, он чуть не погиб, и если бы я не оказалась рядом, давно бы валялся переломанный в снегу, а следом пришел бы и мой черед. А может быть, все именно потому, что я рядом? — настигло прозрение. — Мы были не знакомы в двух из четырех прожитых жизней, и, кажется, господин Вильсон существовал в них вполне благополучно, во всяком случае, все беды он приписывает именно моему появлению. А что если он прав? Две его жизни, без меня, прошли довольно спокойно, в следующей он фактически убил меня, в предыдущей наша встреча закончилась моим самоубийством, а в настоящей он сам чуть не умер. Мы всегда рождаемся в разных странах (это знание всплыло откуда-то из памяти пятнадцатого века), будто специально так, чтобы никогда не встретились, и в двух случаях из пяти так и получилось. Все это очень странно. Да и вообще, только мы такие? Только мы помним, что было прежде? Только у нас есть это самое пресловутое 'прежде'?!'

Моя въедливая особенность разбирать все непонятное по винтикам заработала на полных оборотах, и я не замечала ничего вокруг. Через некоторое время помещение почти опустело. Я очнулась от раздумий и огляделась по сторонам, только когда в зале осталась лишь упитанная пара, они всегда приходили раньше всех, а уходили позже, и сейчас они рассматривали меня. Наверное, последние несколько минут у меня был очень глупый вид, стою посреди зала с отстраненным выражением и держу на весу вилку с наколотым кусочком огурца.

Поднимаясь в номер, я прокручивала в голове слова Даниэля о том, что в последний раз вынырнула сама. 'Значит, теперь я могу возвращаться без его помощи и в любое время двух жизней, которые уже вспомнила'.

Итак, пятнадцатый и восемнадцатый век открылись для посещения, но от этого не становилось легче, внутренне я была уверена, что ответы на все мои вопросы скрываются где-то там, в глубине времени, в моем пока еще скрытом прошлом. С чего-то же это все началось? Захотелось скорее вспомнить оставшиеся жизни, точнее, углубиться настолько, чтобы воскресить в памяти самую первую, именно в ней должно прийти понимание, именно в ней, теоритически, все началось. Вдруг я засмеялась, представив, что истоки происходящих событий уходят корнями в каменный век, и я, бегающая в шкуре убитого мамонта, когда-то разводила и поддерживала костер для своего племени. Но, к сожалению, путешествия в жизни с еще не разбуженными воспоминаниями от меня не зависели, я могла погрузиться в них, как сказал англичанин, в эту же секунду, а могла лишь через годы, но проверить, чувствовала ли я себя хорошо в двух жизнях без Даниэля, хотелось прямо сейчас.

Я разделась и встала под тяжелые капли освежающего душа. Вода заскользила нежными струйками по коже, и это напомнило мне об ощущении освобождения и легкости там, в бегущем потоке многоликого Ничто, в переходе между жизнями. С каждой минутой, проведенной под живительной влагой, мне все сильнее хотелось снова расплескаться множеством разрозненных частичек единой меня под неизвестной зеленью, пузырьки внутри восторженно соглашались. Завернувшись в халат и благоухая цитрусовым маслом, я стала задумчиво расчесывать влажные волосы. В окно прокралась морозная звездная ночь, в темное время суток теплая осень постепенно сдавалась в плен высокогорной зиме.

'Там я, наверное, становлюсь полноводной рекой или ледяным горным ручьем. Определенно вода и определенно движущаяся. Кто же я? Или корректнее будет сказать — что же я такое? А еще конкретнее, что же мы с Даниэлем такое?'

Несмотря на все раздражение и злость, я очень быстро приняла нашу с ним неразделимую общность, моей душе было гораздо больше лет, чем моему телу, и она точно знала, что мы с ним единое целое. Все это жестоко и несправедливо, два чужих человека, питающих, к тому же, друг к другу ничем не прикрытую неприязнь, на энергетическом уровне функционируют как единый организм.

Там, на подъемнике, я так испугалась за него. Падая, он удалялся мучительно больно, словно от меня отрезали плоть по кусочкам. Сила внутри меня никогда бы не позволила ему пострадать, хотя с другой стороны, во времени Элизы его часть допустила сожжение на костре другой половины. Наверное, здесь что-то другое, там тело и разум Тео осознанно отправили меня на смерть, но когда я горела, часть Тео поспешила навстречу моей части силы, устремилась на помощь, когда боль и смерть неотвратимо приблизились, как сегодня. 'Сила как встроенная программа, работающая на уровне инстинктов, тело и разум управляют поступками, а сила души действует как рефлекс, когда возникает боль, или приближается смерть', — озарило меня.

Мне захотелось тут же поделиться своей догадкой, я даже нетерпеливо отбросила расческу и направила пузырьки к Даниэлю, четко ощущая, что он находится близко, во всяком случае, для моего мистического таланта, по земным же меркам, напротив, он мог находиться в нескольких километрах от меня, в другой части городка. Но когда до прикосновения к его пузырькам оставалась пара мгновений, я одумалась, понимая, что веду себя как ребенок, и резко одернула энергетическое щупальце. Это было неприятно, пузырьки сопротивлялись, с его частью силы я чувствовала себя намного комфортнее. Я нетерпеливо тряхнула подсыхающими кудрями, пытаясь сбросить наваждения его близости. 'Надеюсь, он не успел почувствовать', — мелькнула в голове стыдливая мысль.

Из-за пережитого калейдоскопа событий, уснуть не получалось, я ворочалась на кровати, изводя себя то злыми, то горькими, то обнадеживающими, то лукавыми, то шкодливыми мыслями. Перевалило уже за третий час ночи, а я все терзала уставшее сознание, или оно терзало меня.

'Смерть, боль — все напополам, все вместе и едино. Надеюсь, что радость, удовольствие и счастье не входят в этот список, иначе мистическая жуткая связь станет больше похожа на брачную клятву', — угрюмо подумала я, натягивая на голову одеяло. В следующее мгновенье в спокойствие задремавшей ночи закралось постороннее ощущение, хватило пары секунд, чтобы понять причину всплеска пузырьков в крови. Мой энергетический близнец приближался. Миг спустя я поняла, что он не просто тянется отростком силы, а приближается физически, разница в этих двух ощущениях оказалась очевидной. Пузырьки взбудоражено носились по телу.

Я села в кровати, остатки дремы, слетели, будто и не ложилась, все чувства обострились. Пузырьки как обычно потянули навстречу ко второй части силы, я привычно осадила их. Мозг лихорадочно искал возможные объяснения. Часы показывали сорок минут четвертого, город спал и видел тихие осенние сны. Мы с англичанином одни бодрствовали в этом умиротворенном месте, и он шел ко мне.

'Хочет поговорить', — поняла я и, вспомнив холодные равнодушные глаза, плотно сжатые губы и заостренные черты, невольно поежилась. Видеть его однозначно не хотелось, и так бессонница замучила, а последствием очередной встречи станет еще и приступ сотрясающей злобы, без которого не обходиться ни один наш разговор.

Когда Даниэль приблизился ровно настолько, что отпали более вероятные предположения о причине его поздней прогулки, например, свидание под луной со своей пассией или одинокий перекур на морозном воздухе, я сделала странную вещь. Дотянулась энергетическим щупальцем до господина Вильсона, а затем выстроила пузырьки перед ним непобедимой невидимой стеной. Он мог их преодолеть, впитав, как губка своим телом, причем только он, никто другой в мире, но не стал этого делать. Мой жест был не бесполезной попыткой защититься или поугрожать, а указывал на крайнее нежелание его видеть. Безмолвный диалог, доступный лишь нам двоим.

Он все понял, слишком быстро, даже быстрее, чем я ожидала, немного помедлил, будто над чем-то раздумывая, и стал удаляться в обратную сторону.

Я откинулась на подушке, глядя в потолок, и в очередной раз подвергла себя мазохистской пытке нескончаемых вопросов без ответов.

.

В поисках ответов

Парила я в непонятном месте, где-то между небом и землей, парила уверенно, как будто опиралась на твердую почву. Далеко внизу под босыми ногами серебрилось нечто вязкое и прозрачное с мелкими искристыми бликами. На плечи давило странное воздушное пространство, оно не было привычного нежно-голубого цвета, а резало глаз насыщенно малахитовым оттенком. Пространство сотрясалось от громогласного, уже знакомого голоса, он снова звал меня настойчиво, зло, раздраженно, как потерянного непослушного ребенка. Я закрыла руками уши, пытаясь защититься от нестерпимого звука, и стало ясно, что сотрясаюсь лишь я одна, и от голоса резкого, въедливого, бесполого нет спасения — он громыхает прямо в моей голове. Само небо звало меня.

Сероватая прозрачная масса внизу всколыхнулась и стала подниматься широким столбом мне навстречу. Я смотрела на нее застывшими от ужаса глазами, безуспешно стараясь отодвинуться. Ближе, ближе, ближе... Ее прикосновение к коже было ледяным и омерзительным, а когда она обвила мое тело, голос заорал в голове на верхней ноте, но слов разобрать я не сумела. Я дергалась, но сдвинуться с места не могла, с таким же успехом пыталась бы освободиться кукла, подвешенная на крючок старого сундука после детского спектакля. Затопив меня почти полностью и поднявшись к лицу, вязкая серость медленно влилась в мое сжавшееся испуганной судорогой горло, тело в сопротивлении забилось, но это мало помогало. Я задыхалась от липкой ледяной субстанции скользившей уже внутри и впитывающейся в мои внутренности, а голос взорвался в голове раздирающей болью.

Распахнутые глаза уставились в назревавшее за окном утро, вокруг снова был мой номер — замысловатые торшеры, классическая мебель, без обволакивающей слизи и кричащей зелени, но пробуждение не принесло облегчения. Я продолжала задыхаться, ощупывая горло руками и пытаясь сдавленно кашлянуть. Ничего не выходило, легкие будто стиснуло жуткой тяжестью. Казалось, что кошмар все еще продолжается, я выпала уже по эту сторону сна, но его жесткие объятья потянулись следом, перемещаясь в мою реальность.

Я дергалась и металась как свободолюбивый дикий зверь с накинутым ненавистным поводком. Пыталась сбросить с груди невидимые тиски, но они сжимались с каждой секундой все сильнее. В итоге упала с кровати, но меня продолжало давить, словно гигантским прессом. Обезумевшие пузырьки носились по телу как ошпаренные, они знали, что я умираю, знали гораздо лучше, чем я сама. Заставив себя немного успокоиться, я собрала их отовсюду: из взбрыкивающих ног и закостеневшей шеи, и слабых ни на что не годных человеческих рук, обернула ими еле дышавшие легкие и попыталась скинуть невидимый груз с их помощью, но моя сила лишь слегка ослабляла давление, не принося видимого облегчения, она была не в состоянии освободить меня.

Еще крохотное мгновенье, и я бы задохнулась, но другие пузырьки вовремя ворвались в бренную оболочку моей души, заструились, смешиваясь с кровью, добавляя мощи моим собственным пузырькам, сливаясь с ними. Я почувствовала объединенную силу отчетливо и резко, она завибрировала и заколотилась во мне, вырываясь наружу, меня трясло как при обряде экзорцизма, пока давление на грудь не ослабло.

В прихожей хлопнула дверь, а я с наслаждением закашлялась, понимая, что пульсировавшая во мне объединенная энергия разорвала тиски, сдавливающие легкие.

Задаваться вопросом о том, кто ко мне пожаловал, даже в голову не пришло.

'Что ему запертые двери!' — обессилено подумала я, скукоживаясь в комок на полу и не желая открывать глаза. Пока я пыталась отдышаться, он двигался почти бесшумно, как кот на мягких подушечках лап, но я не нуждалась в слуховых и зрительных подтверждениях его приближения. Его сила действовала быстрее его тела, и это к лучшему, иначе... Думать о том, что бы случилось иначе, не хотелось.

Щупальце энергии Даниэля обволокло меня мягко, ненавязчиво, образуя невидимый кокон вокруг, принося с собой уют и спокойствие. Меня приподняло в воздухе, а затем аккуратно опустило на скомканное одеяло.

Касания силы были похожи на тончайший шелк, прогретый под лучами живительного солнца, на поцелуй нежных губ, пахнущих клубникой, на беззаботный сон грудного младенца в объятьях любящей матери, ничего лучше в мире не существовало. Совершенная нежность. Физические прикосновения не шли ни в какое сравнение, они теперь казались слишком грубыми и шершавыми.

Веки почему-то потяжелели, господин Вильсон подошел к кровати вплотную, но глаз я так и не открыла. Смесь соединенных пузырьков вливала в меня расслабленность и сонливую леность. На этот раз англичанин служил для меня не успокоительным, а скорее снотворным.

— Поспи, — властно приказал он. Резкость командного голоса прокатилась по телу неприятным отторжением, но по сравнению с ужасающим оскалом смерти, который показали мне минуту назад, все выглядело таким мелким и незначительным, что я просто подчинилась.

Последняя мысль догнала противной неприятностью: 'Лежу в коротких ночных шортах и майке перед посторонним мужчиной, а самое страшное, что я жуткая мерзлячка, и на ногах напялены полосатые шерстяные носки, связанные бабушкой'. — Что ж женщина есть женщина, будь она при смерти или даже в аду, если встретится зеркало, она обязательно в него заглянет.

Сонное парение еще не осознанных образов прервалось моей трансформацией где-то на полпути между явью и миром грез. Уснуть по-настоящему я так и не успела, но бегущему свободному потоку все равно, не нужен сон, не нужен отдых, вечное движение и вечная жизнь, вот в чем счастье и смысл этого многогранного существования между веками и судьбами. Я снова понеслась свободной рекой в неизвестные дали, но на этот раз наслаждение от сбрасывания ненужной скорлупы тела и вихрящегося неугомонного водного бега прервалось довольно быстро. Я не просто выстроилась по крупицам и возродилась в очередном прошлом теле, а, в буквальном смысле, вынырнула из довольно теплой влаги мутного водоема.

Солнце, как и в прошлый раз, слепило глаза. Пахло плесенью и пылью.

Мое уверенное сильное гибкое тело проделало несколько нырков и затем отточенными движениями направилось к берегу. Ощущение физической развитости было в новинку, я никогда не отличалась любовью к спортзалам, и с удивлением констатировала, что здесь могу плавать как мастер спорта. Гибкость и натренированность мышц воспринимались с удовлетворением.

Посторонние мысли безмолвствовали, хотя в этот раз я к ним подготовилась. Поначалу пыталась внутренне прислушиваться, затем насторожилась, а в конечном итоге даже успокоилась, заключив, что, возможно, все же сплю.

Жилистые загорелые руки мелькали перед глазами, кожа желтовато-коричневая, определенно не принадлежала европеоидной расе, хотя я могла ошибаться. Плещущееся тело подплыло к песчаному берегу, покрытому редкими чахлыми кустарниками, пыльный воздух задыхался иссушающей жарой. Тихие и даже несколько вялые слова, возникшие в голове, развеяли миф о безмятежном красочном сне.

'Сплавать еще или достаточно? Вода сегодня, слава богам, прохладная'.

'Ничего себе прохладная, температуры слегка остуженного чая', — прерывисто пробилась Я — Арина.

Мысли прошлой жизни звучали приглушенно, походя на размеренный монотонный шепот, не такие стремительные как у Я — Элизы и не такие уничижительные как у девушки на скале, но являющиеся по-прежнему такой же помехой для раздумий Я — Арины.

На суше меня ждали, и если бы в данный момент Я-Арина могла смеяться, то захохотала бы в голос, слишком уж ошеломило прошлое. Загорелая желтоватая, как и у меня, кожа, черные смоляные коротко остриженные волосы, прямые узкие платья на бретелях и кроткие, покорные глаза коров, ведомых на бойню. Все это казалось не так чтобы совсем узнаваемо, хотя что-то такое знакомое определенно улавливалось, но острый край пирамидальной постройки, видневшийся вдалеке за темными головами не оставил права на ошибку.

'Бог мой! Египет!'. — Такой поворот событий я не смогла бы предсказать. Предполагала эпоху Возрождения во Франции или индейское племя в Америке, даже эскимосы с Аляски промелькнули в моих предсказаниях прошлого, но такого я точно не ожидала. По странному стечению обстоятельств моя душа, или как там это назвать, скиталась как ненормальная по страницам истории человечества. Двадцать первому веку предшествовал восемнадцатый, ему, в свою очередь, пятнадцатый, все это еще куда ни шло, но, судя по льняному одеянию и украшениям, в которые меня аккуратно и настороженно облачали служанки, я переместилась во времена до нашей эры. Либо я, перескочив одну из жизней и вспомнила самую первую, именно так как и хотела, либо душа брала тысячелетнюю передышку и слишком долго прохлаждалась между второй и третьей жизнями.

Мои волосы снова блестели чернотой, тяжелые, длинные, очень ухоженные. Девушки собрали их в две тугие толстые косы замысловатого плетения и покрыли голову венцом, украшенным драгоценными камнями, рассмотреть его как следует, я не успела. Меня нарядили как куклу. Украшения звенели и переливались в ушах, на запястьях и шее, они, на взгляд Я — Арины, были выполнены грубо, но камням позавидовали бы именитые коллекционеры двадцать первого века. 'Жаль, что из прошлой жизни ничего нельзя протащить в настоящее. Вот это была бы контрабанда, так контрабанда'.

На голые ступни надели кожаные сандалии, в то время как Я — Арина старалась внимательно прислушиваться к тихим мыслям Я-Этхи. Выловить из них свое теперешнее имя получилось без проблем, самолюбивая и высокомерная женщина, которой я сейчас являлась, про себя произносила его чуть ли не через мысль.

'Этха, ты самая умная, проницательная и хитрая по ту и эту сторону Нила, и пусть глупый фараон считает себя сыном Амона, делать он будет только то, что скажешь ты', — пела себе самоуверенные дифирамбы моя 'новая — старая' сущность, пока в сопровождении прислужниц шла от реки к массивному светло-песочному строению.

Раскаленная, оплавляющая все вокруг температура переносилась привычно и нисколько не раздражала Я — Этху, белое тело Я — Арины под такими палящими лучами уже давно бы заработало тепловой удар и ожоги.

'Наверное, именно после этой жизни в настоящем я так ненавижу душное лето'.

Величественное здание с высоко расположенными узкими зарешеченными окнами оказалось внутри прохладным и кишело массой народа. Мужчины, одетые по пояс и женщины, все в тех же простого покроя прямых открытых платьях, сновали туда — сюда, перенося амфоры, подносы с едой, кувшины, стопки тканей и всевозможные бытовые и религиозные предметы. Изнутри жилище походило на огромный муравейник с высокими потолками, подпиравшимися огромными изукрашенными орнаментом колоннами.

По тихим, но амбициозным думам Я — Этхи и подобострастным безмолвным поклонам, отдаваемым мне всеми встречаемыми людьми, Я — Арина поняла, что занимала высокое положение при фараоне, какое конкретно, оставалось непонятным, поскольку даже мысли старались обходить эту почему-то запретную тему стороной.

Я вошла в большую комнату, стены которой драпировали отрезы из кожи и ткани, изображавшие священные церемонии жертвоприношения. Сопровождающие девушки, омыли мои ноги и умаслили тело ароматическими благовониями. Я — Арина, вслушиваясь во внутренний монолог, Я — Этхи, пыталась найти упоминание о Чибе, предположительно, собаке, о которой помнила Я — Элиза, но, кажется, в пятнадцатом веке я путешествовала по волнам памяти совсем не в Египет.

Пузырьков, ставших такими родными, Я — Арина в теле Я — Этхи не почувствовала, это неприятно поразило. Неотделимая часть меня — сила спала мертвым сном, и от этого Я — Этха, при всем уме, красоте и успешности, сама того не сознавая, чувствовала внутреннюю пустоту и дискомфорт.

Мне поднесли небольшое зеркало, сделанное из тщательно отполированного металла, отражение серьезно искажало облик, но все же давало некоторое представление о внешности. Женщина, глядевшая на меня из зеркала, гордилась своей привлекательностью, и в ней нельзя было отыскать черты Я — Элизы или Я — Арины. Очень тонкие губы искусно корректировал какой-то натуральный краситель, высокие скулы, крохотный аккуратный нос, тоненькие ниточки бровей. Лишь обведенные черной подводкой глаза кричали, что это все же я, они были того же привычного нестерпимо зеленого цвета как небо из моего сна.

Воспоминание о сне и чуть не убившем меня пробуждении всколыхнули множество эмоций, и я даже не сразу заметила, что мысли настоящего перестали продираться сквозь мысли прошлого. Я — Этха уснула, уложенная заботливыми слугами на твердую кровать и укрытая шерстяной накидкой. Появилась небольшая передышка для беспрепятственного анализа происходящего без навязчивого присутствия Я-Этхи

Я — Этха спала тревожно без сновидений, и лишь неясные бордовые вспышки временами прорезали затуманенное сознание. Я — Арина понимала, что на данном этапе цепи перерождений энергия не разбужена, а значит, сущность Даниэля находится где-то далеко, и это — не плохо. Во всяком случае, есть надежда, что хотя бы в этой жизни я умерла своей смертью в глубокой старости. С такой обнадеживающей ноты и начался 'крестовый поход' во внутренний мир очередной моей инкарнации.

С пробуждением изучение продолжилось. То, как жила и чем дышала, о чем думала и вспоминала Я — Этха не отличалось приятностью. Я — Арина практически задыхалась, застигнутая врасплох выуживаемыми из сознания подробностями.

Как оказалось, в этой инкарнации я была талантливой и чрезвычайно умной интриганкой, к тому же любовницей фараона, причем достигла этой привилегии весьма отвратительными способами. К моим двадцати двум годам я великолепно знала, что такое намеренное убийство и не гнушалась использовать самые мучительные яды. Я отравила несколько девушек из гарема, посчитав, что они могут стать моими конкурентками. Моя внешность не была идеальна, но ее компенсировали развитая выживаемость и предприимчивость хищницы. Ангельское поведение и строгие моральные принципы не были моими сильными сторонами в двадцать первом веке, и, тем не менее, мерзость, наполнявшая египтянку, превращала каждый день, для наблюдающей Я — Арины, в гнилостную яму.

Уже сейчас Я — Этха незаметно направляла действия своего недалекого любовника в выгодное для себя русло и держала в своих маленьких цепких ручках некоторые аспекты его, как он наивно полагал, правления.

Почти каждая минута, проведенная здесь, приносила разочарование, ответы на вопросы о природе нашей с англичанином необычной энергетической связи не всплывали, зато от отвращения к собственной личности из прошлого не спасало даже любопытное наблюдение за культурой и бытом древней страны пирамид.

Честно говоря, пробыв именно здесь несколько дней, Я — Арина впервые допустила некоторое послабление в отношении к Даниэлю, частично принимая его оправдания за совершенные поступки.

'Есть жизни, в которых не хотелось бы рождаться, и о которых лучше не вспоминать, но у меня не осталось другого выбора, я должна вспомнить все свое прошлое и по возможности понять, с чего все началось, и куда нас с господином Вильсоном это ведет'.

Заходило за горизонт раскаленное солнце, пересыпались под ветром барханы песка, восславляли богов молитвы жрецов, прятали испуганные глаза прислужницы, перешептывались за спиной гаремные красавицы, скользили по телу морщинистые руки пожилого фараона. Время так дешево и относительно, если действительность лишь воспоминание.

Я вспоминала еще одну себя, вспоминала во всех неприятных и отталкивающих подробностях, словно читала книгу извращенного содержания. Манипуляции и фобии, маниакальные наклонности и жажда власти. Жаль, я не могла позволить Алиске проникнуть в этот свой разум, она бы защитила не одну диссертацию на основе столь специфического материала. Каждый следующий день — огорошивающее открытие о самой себе.

Несколько недель воспоминаний не приблизили меня ни на йоту к ответам на вопросы, обострив лишь тошнотворные позывы по отношению к самой себе — к Я — Этхе.

Мысли, едва слышные, соответствовали нежному вкрадчивому голосу, он был подобен сладкому яду. Обитатели дворца боялись меня как огня, страшились и ненавидели миниатюрную женщину, будто гиену.

Я — Этха представляла собой словно красивый сверкающий в лучах солнца камушек янтаря, он привлекает взоры, завораживает очертаниями и блеском, но стоит посмотреть сквозь тонкую полупрозрачную и твердую оболочку, и можно разглядеть смертоносного скорпиона, застывшего внутри прекрасного камня.

Время в скорлупе Я — Этхи далось совсем нелегко. Я — Арина из последних сил сопротивлялась желанию вырваться, пока моя прошлая сущность равнодушно ступала по человеческим костям, двигаясь к желанной цели, а целью было ничто иное, как стать женой фараона, законной правительницей. Но одну интересную деталь обнаружить все же удалось — Я — Этха отличалась занимательным свойством, иногда ни с того ни с сего начинала видеть вокруг себя то, чего на самом деле не было. Впервые это заметив, Я — Арина даже не сразу сообразила, что именно происходит.

Я — Этха лежала в постели подле своего любовника, обдумывая, что возможно вот теперь носит в себе будущего наследника трона, как вдруг все вокруг поменялось неузнаваемо. Светлая комната с высоким сводчатым потолком померкла, мужчина рядом исчез, как и не бывало, кровать, стулья, циновки, амфора с вином: все кануло в небытие. Комнатой завладело странное видение, поначалу Я — Арина решила, что это погружение, но пузырьков внутри не ощущалось. Вокруг текла вода, точнее, даже не вода, а серебристая бликующая жидкость, узнанная сразу без особых усилий. Все сменилось на смертоносную липкую жижу из моего недавнего сна, она мерно колыхалась повсюду. Я — Этха совершенно не удивилась, глаза несколько раз закрылись и открылись, пытаясь прогнать наваждение, но это не помогло, и тяжелый вздох вырвался из груди. Пару минут Я — Этха лежала в окружении этой странной субстанции, она была ледяной и склизкой, оставалось непонятным, как я дышу, погруженная в безвоздушную среду, но затем мысли Я — Этхи объяснили, что это лишь иллюзия. Спустя череду глубоких вдохов и выдохов все вернулось на свои места.

Такое происходило довольно часто. Я — Арина выяснила, что навязчивая галлюцинация порой заменяла Я — Этхе реальность, с самого детства. Со временем Я-Этха стала объяснять эту свою особенность тем, что находится в родстве с богами великого Нила. Хотя воды мутного Нила и близко не походили на колышущуюся серебристую жидкость.

Я — Арина зацепилась за увиденное как за тонкую ниточку, теоретически, связанную с причинами многожизненного существования, но дальше догадок не продвинулась. Нужно было понять, когда и при каких обстоятельствах эта галлюцинация впервые посетила Я — Этху. Для этого были необходимы детские воспоминания, но упоминания о детстве являлись табу для Я — Этхи. Стоило мыслям приблизится к далекому прошлому, как они тут же обрывались, тошнота и жгучая неприязнь поднимали муть в душе, не давая возможности что-либо рассмотреть.

Дни проходили за днями, а наблюдения не приносили ничего нового, Я — Этха била слуг, плела интриги, льстила влиятельным особам и науськивала своего высокородного любовника. Омерзение все больше охватывало Я — Арину, пока не дошло до критической точки, породив испуг.

'Что, если не смогу вернуться обратно, не смогу, как учил Даниэль, раствориться в настолько далеком от Я — Арины воплощении, не смогу принять и смирится с тем, что все эти низменные поступки, совершаемые Я — Этхой, имеют непосредственное отношение ко мне, поскольку она и есть я'. Такой страшной показалась перспектива застрять в этой жизни, что бесполезными стали уговоры о необходимости вспомнить детство египтянки.

Я — Арина осуждала Я — Этху, даже ненавидела ее, но самым неожиданным оказалось то, что, просуществовав сторонним наблюдателем несколько недель, поняла одну важную вещь — злость на Даниэля за казнь и самоубийство испарилась. Я — Арина осознала, что чудовище не виновато в том, что рождено чудовищем, просто другое существование ему не под силу. В результате сама собой закралась крамольная мысль: А так ли сильно отличалась Я — Арина в настоящем от Я — Этхи в прошлом?

Я раздваивалась, раскалывалась и делилась на множество осколков себя прошлой в разные времена, моментами мне казалось, что я больше не вижу таких реальных границ между жизнями, а лишь наблюдаю за многоликим существом, химерой, принимающей необходимые облики в разных обстоятельствах. Девушка на скале безумно влюбленная, Я — Элиза смертельно влюбленная, Я — Этха ядовито-влюбленная в саму себя, а что же Я — Арина? Где же я за всеми этими оболочками? Потерялась, и уже не могу себя отыскать. В один из таких разъедавших душу моментов Я — Арина не смогла более удерживать себя в этой жизни, слишком затерявшись в ней, и душа, вытолкнулась на поверхность из недр памяти и полноводной рекой вернулась в мое родное, слабое тело...

Фьююююють — врывались пряди ветра в приоткрытое окно, вжжжжж — работал за стеной пылесос, чик... чик... чик — листали минуты прикроватные часы.

Тысячелетия стерли с моих рук капли чужой крови, но, распахнув глаза, я тщательно осмотрела собственные ладони, боясь увидеть на них следы деяний буйного прошлого.

Англичанин сидел в кресле в расслабленной позе и с интересом разглядывал меня. Заметив его, я резко натянула одеяло до самого подбородка. Он рассмеялся.

— Ты лежала раскрытая несколько часов, я успел все рассмотреть. Думаешь, теперь имеет смысл прятаться?

— Все время возникаешь непонятно откуда, чтобы сказать мне очередную гадость. Тебе это доставляет особое эстетическое удовольствие? — зашипела я как египетская песчаная гадюка.

— Рад, что близкая смерть и погружение в очередную жизнь не смогли изменить твоего вечного едкого настроя.

Он шумно захлопнул книгу, которую, судя по всему, читал.

— Как же я от тебя устала. — Вздох вырвался из моей груди. Теперь мне легче давалось возвращение из прошлого, я быстро приходила в себя, хотя слабость в теле оставалась прежним побочным эффектом в настоящем.

— Так прыгни из окна, может, в следующей жизни не увидимся, зло прорычал он, теряя благодушное настроение.

— Толкни сам, тебе же не впервой меня убивать. — Я села на кровати сильнее завернувшись в одеяло.

Господин Вильсон поднялся с кресла и направился к выходу, даже его плечи и спина излучали неприязнь, и тут на меня нахлынуло неожиданное раскаянье. Я отчетливо вспомнила, как некоторое время назад корчилась на этой кровати, и если бы не он...

Этот человек будил во мне слишком много разнополюсных эмоций, я, как могла, старалась сдерживать себя, но чаще всего это не удавалась, вот как сейчас, но надо же рано или поздно смириться с происходящим и начать жить исходя из изменившихся обстоятельств, научится сосуществовать. Мы даже разговаривать не могли нормально, но должны были научиться, ведь являлись, в некотором роде, родственниками. Я прекрасно понимала, что наша с ним связь гораздо сильнее банальных кровных уз, и впервые попыталась сделать шаг не от него, а навстречу. Раз уж убежать не получается, придется бегать в одной упряжке.

— Извини... Спасибо, что спас, — слова дались с трудом, никогда не любила признавать свои ошибки. А кто любит?!

Едва мое раскаянье достигло его ушей, он остановился как вкопанный и, не оборачиваясь, уточнил: 'Не обольщайся, я спасал прежде всего себя'.

— Что со мной произошло?

— Хороший вопрос, если бы я знал ответ, то меня бы тут не было. — Мужчина обернулся, его лицо выражало недоумение и тщательно скрываемое беспокойство, которое мне все же удалось распознать.

— Что ты хочешь этим сказать? — непонимающе проговорила я, жестом попросив его отвернуться. Пока он, глядя в стену, думал над ответом, я, откинув одеяло, быстро натягивала джинсы и майку. Можно было, конечно, попросить его выйти, но мне слишком не терпелось услышать объяснения, к тому же, страх стал проникать внутрь, липким туманом обволакивая разум. Пока дрейфовала в глубинах одного из своих прошлых воплощений, меня поглотили наблюдения и поиски ответов, как бы, на время отделив от настоящего плотной пеленой, когда же я вернулась, и пелена спала с глаз, недавние события ожили тревожной реальностью. Воспоминания о собственных мучениях на этой кровати нахлынули, будто догоняя приливной волной.

Захлестнул страх, это больше не походило на развлекательное приключение в отпуске, теперь все приняло слишком серьезный оборот. Сначала на моих глазах едва не погиб энергетический близнец, а спустя сутки меня чуть не задушило нечто неведомое.

Сейчас я панически боялась остаться одна. А вдруг произойдет что-то еще, что-то, с чем одной не справиться. Я привыкла самостоятельно решать проблемы, и признаваться в собственной слабости было противно даже самой себе. Но и безнадежно глупой никогда не была и понимала что то, с чем мне пришлось столкнуться, не имеет аналогий в обычной жизни и сама не то, что справится с этим, а даже умереть спокойно не смогу, обязательно потяну за собой в могилу нежданного спутника. Вот почему я была готова говорить о чем угодно, лишь бы он не уходил, тем более что для обсуждения нашего странного бесконечного существования пригодилась бы бесконечность времени. К тому же, я могла поклясться, что англичанин испытывал в данный момент схожие эмоции, иначе зачем бы ему оставаться со мной так долго. Последующие слова подтвердили мои предположения.

— Боюсь в следующий раз не успеть.

Закончив одеваться, я собрала волосы в хвост и подошла к окну. Там все оставалось прежним — мелово-белые макушки гор, хмурившееся небо, приглушенные голоса жизнерадостных туристов. Я тоскливо оглядела окрестности, с отчаяньем понимая, как сильно за последние дни соскучилась по ощущению комфортной безмятежности. Ведь еще полторы недели назад искренне считала самой большой проблемой — поддерживать в идеальной форме спроектированную мной систему безопасности. Даже кошмары видела на тему ее крушения. Но с ракурса уже пережитых событий те тревоги выглядели настолько глупыми, что вызывали невольную улыбку.

— Кто-то хочет нас убить?! — не спрашивая, а скорее констатируя факт, промолвила я, не отрывая взгляда от чинной семейки, шествующей по направлению к подъемнику.

Даниэль вернулся в кресло, и кожаная обивка под его весом мягко вздохнула.

— Кто-то? Я бы так не сказал, это скорее нечто невидимое и неосязаемое.

— Но ты же почувствовал тиски, сжимавшие мои легкие?

Было не комфортно стоять к нему спиной, я знала, что он сверлит взглядом мой затылок, но только в таком положении получалось собраться с мыслями.

— Нет, ничего такого, ничего осязаемого, твой организм просто не хотел дышать, пришлось помочь, побыть аппаратом искусственного дыхания, заставить твои легкие вдыхать и выдыхать воздух.

— Может, я больна? Может это был спазм или что-либо подобное? — я цеплялась за логические объяснения, оставшиеся в весьма небольшом количестве, но даже самой себе они казались идиотскими и абсурдными.

— Ты сама-то себе веришь?

Я неопределённо покачала головой.

— Ну, в таком случае у меня на подъемнике случились жесточайшие судороги всего тела. Забудем и разойдемся? — В голосе звенела насмешка, но я ее тщательно проигнорировала, давясь подступающим раздражением.

— Давай попробуем размышлять логически. Пока мы не встретились, и сила не проснулась, жизнь протекала вполне размеренно и спокойно, ну исключая твои воспоминания прошлого. Затем мы встретились, вторая половина энергии пробудилась, и начали происходить странные вещи. Не прими меня за параноика, но теперь нас определенно хотят убить.

Я заставляла себя произносить слова как можно более четко и спокойно, будто решала обычную рабочую проблему, стараясь не впадать в панику, несмотря на внутреннюю дрожь.

— Причем, заметь, по странному совпадению или, скорее всего закономерности, в прошлой и позапрошлой жизни наше приближение друг к другу приводило к смерти. Если предположить, что виной всему не твое маниакальное желание от меня избавится, то, следовательно, наше существование по отдельности этому чему-то не мешало, наше же объединение, напротив, привело к весьма негативным последствиям. Еще чуть-чуть и мы возродимся в следующей жизни, перед этим умерщвлённые в этой.

Как же легко я смирилась с выводом о своей скорой неизбежной кончине.

— В принципе, нам боятся нечего, с практической точки зрения мы бессмертны, — не опроверг, но и не подтвердил собеседник мои слова. Конечно, он был прав, только облегчения это не приносило.

— Мне нравится эта жизнь. — Надеюсь, мой голос не выдавал нотки капризного ребенка. — Я нравлюсь себе в этой жизни, здесь я — есть я.

— Ты — есть ты, и в прошлой жизни, и в позапрошлой, и в будущей.

Кажется, ему надоело общаться с моей спиной, он подошел к окну и оперся локтями о подоконник. Теперь нас разделяла лишь пара шагов. Вся моя рациональная собранность тут же улетучилась. Стало неловко и тревожно, а моей силе внутри одновременно уютно, органично и комфортно. Раздираемая противоречивыми эмоциями, я больше всего желала сбежать от него и одновременно придвинуться еще ближе. Чтобы отвлечься, сказала первое, что пришло в голову.

— Не хочу умирать, мне нравится здесь. А вдруг в будущем Земля погибнет в космической катастрофе, и это наша последняя инкарнация, или планета станет радиоактивной, и мы возродимся в виде неизвестных чудовищ, эволюционировавших и подстроившихся под новые условья.

— Арина, неужели ты до сих пор не поняла? Мы и так чудовища, мы не люди.

Слова хлестнули больно, как пощечина, отрезвляя, раскрывая глаза на то, о чем я даже думать боялась, хотя где-то глубоко внутри знала. Англичанин давно уже решил все для себя, но и сейчас в нем чувствовалась горечь, что уж говорить обо мне. 'Химера, я просто химера', — вертелось в голове навязчивое определение.

— Это только оболочка. — Не поворачиваясь, я боковым зрением уловила, как он обводил себя рукой. — Тебе ведь тесно, неудобно в ней, так же как и мне. Пока находишься в реальности, это почти не ощущается, но там между жизнями, когда оболочка растворяется, и сила покидает тело, только тогда я чувствую себя собой до конца.

— Может, все люди такие, а мы просто обладаем сверхпамятью?

— Нет, это не так! Я чувствовал разницу все долгие жизни. Ты — нечто подобное мне, они же все чужие, посторонние.

— Кто же мы?

— Не знаю.

— Откуда взялись?

— Вопрос на пять баллов.

— Что нам здесь нужно?

— Понятия не имею. Я хотел бы знать, как и ты, но у меня нет готовых ответов.

— Как же ты жил со всеми этими вопросами раньше? — недоумевала я.

— Старался абстрагироваться, вспомнил досконально все прошлые воплощения и не нашел в них ни единой зацепки. Жизни как жизни, судьбы как судьбы, все как у всех пороки, горести, радости.

Его равнодушие было лишь маской, я понимала это, слишком долго он метался в одиноких безрезультатных поисках и, ничего не найдя, смирился. Я же стояла в начале пути. Возможно, как и Даниэль, я ничего не найду, но обстоятельства изменились, правила игры стали жесткими и беспощадными. Смерть, очевидно, преследовавшая нас по пятам, являлась самым радикальным стимулом к поискам.

— Раз уж наше сближение приводит к таким негативным последствиям, можно попробовать удалиться друг от друга на самое большое расстояние, какое только позволит связь, — внес он предложение.

— А вдруг теперь это уже не важно? Вдруг то, что нас пытается убить, уже не остановится? Мы не можем просто взять и вернуться к исходной точке, я ведь теперь не сумею забыть прошлое. Что, если смерть все равно придет за одним из нас, а мы будем слишком далеко, чтобы помочь друг другу?

Вопросы повисли в напряжении комнаты тяжелыми гирями, готовыми каждую минуту свалиться на голову.

Он безмолвствовал, а я стала возбужденно прохаживаться из стороны в сторону, стараясь не натыкаться на острие его взгляда.

— Хм, — вполголоса начал он, — позволительное расстояние между нами может быть довольно большим, хотя с каждой вспомненной тобой жизнью сила в нас растет, и это расстояние уменьшается, но вот действовать объединенной силой, например, защищаться от непредвиденной опасности мы можем, только находясь довольно близко друг от друга... Да, идея с отдалением не из лучших.

Сила циркулировала между нами. Его и мои пузырьки резвились вместе, не позволяя пространству разделять нас. Не удержав в себе переполнявшую энергию, я несколько раз нервно поднималась в воздух, как по невидимым ступеням, опираясь на часть силы Даниэля, но затем, опомнившись и бросив на англичанина сконфуженный взгляд, опускалась снова. Я даже не удивилась обретенной способности, просто вспомнила утерянное памятью умение. В воздухе неожиданно легче думалось, но проделывать подобное самостоятельно без контакта половин силы было невозможно.

Что-то такое крутилось на поверхности сознания, не давая покоя, и я тщетно пыталась облечь это в слова, что-то важное. Обрывки то ли воспоминаний, то ли предчувствий. Господин Вильсон следил за мной из-под полуопущенных ресниц, как строгий родитель за умильным отпрыском. Наконец не выдержав моих телодвижений, он указал пальцем на телефон.

— Тебе заказать чай, или валерьянку, или, может, коньяк?

Я в очередной раз заставила себя достигнуть ногами пола, хотя висеть на уровне окна хотелось гораздо больше, и одарила его красноречивым полным презрения взглядом.

— Вот сейчас ты точно больше похожа на ведьму, чем на взрослую современную женщину.

— Одно не исключает другое, подыщешь мне инквизиторов и здесь? — огрызнулась я. — И, пожалуй, я выпью чай с лимоном.

Он хмыкнул и направился к телефону. Мне сразу полегчало, хотя сила потянулась следом за ним. Подняв трубку, хорошо поставленным властным голосом мой гость попросил две порции чая в номер госпожи Авериной.

— Может, это тебе стоит выпить коньяка? И не надо делать вид, что все происходящее тебя волнует меньше, чем меня.

— Я не употребляю алкоголь в это время суток.

Но я уже почти не слушала возражений.

— Тео, пойми, что-то наверняка есть, что-то, за что можно зацепиться и потянуть дальнейшие умозаключения.

Я даже не заметила, как назвала его старым именем, и только когда он поморщился, поняла свою оплошность.

— Где ты была...?

— Где ты был...? — проговорили мы одновременно, видимо подумав об одном и том же.

— Спрашивай первая, — засовывая руки в карманы брюк, милостиво разрешил он.

— Где ты жил в самой первой жизни? И когда?

Его отчего-то поразил мой вопрос.

— В самой первой? Ты что, ее сегодня вспомнила?

— Даже и не знаю. Очутилась в Древнем Египте.

— Хм, судя по времени моих жизней, первая. А вторая? Когда ты успела вспомнить вторую? — Настойчивость в его голосе показалась мне, по меньшей мере, странной.

— Не помню я вторую.

Надломленные черные брови удивленно поползли вверх.

— Как ты умудрилась перескочить в воспоминаниях через жизнь?

— Не имею представления, — задумавшись, проговорила я, обмозговывая пришедшую неизвестно откуда мысль.

— Послушай, а с чего ты взял, что мы рождались всего пять раз?

Даниэль немного помедлил, прежде чем ответить, кажется, догадавшись, в каком направлении движутся мои размышления.

— Очень просто, больше я ничего не вспомнил и, отвечая на твой предыдущий вопрос, могу сказать, что первую жизнь провел охотником одного из древних кочевых племен, обитавших на материке Южная Америка, точнее скоординировать не получится. Когда? Вопрос еще сложнее, судя по орудиям труда и весьма примитивной структуре общества, где-то до нашей эры.

— Может, была еще жизнь до этого? Возможно, ты еще не вспомнил. — Я со скрытой надеждой ждала продолжения, но он, задумавшись, сжал губы и, наконец, когда терпение почти лопнуло, все же удовлетворил мое любопытство.

— Не думаю. Начиная с четырнадцати лет приблизительно раз в два-три года память подбрасывала мне воспоминания о еще одной из моих прошлых жизней, всего их, как ты знаешь, оказалось четыре. Я вспомнил первую одиннадцать лет назад, и с тех пор ничего. Было бы что-то еще, уже давно бы вспомнил.

Логика в его умозаключениях определённо присутствовала.

'Получается, для меня все началось именно в Древнем Египте. Значит нужно вспомнить самое начало моей первой жизни, если, конечно, душа способна воспроизвести память младенца. В первом рождении, скорее всего и кроется разгадка'. — Несмотря на то, что я содрогалась при одной лишь мысли о возвращении в оболочку Я — Этхи, решила сегодня же попробовать погрузится снова в Древний Египет. — 'Чуть позже, когда справлюсь со страхом и смогу отпустить Даниэля', — уговаривала себя я. И тут появилось странное навязчиво-неприятное чувство, будто-то я что-то упустила в своих рассуждениях. Еще раз мысленно пробежавшись по собственным выводам, внезапно поняла чего именно не хватает и незамедлительно озвучила вопрос:

— Ты говорил, что после первого погружения в прошлую жизнь можно возвращаться в любой ее момент. В теории понятно, на практике отнюдь. Так как мне повторно нырнуть, например, в восемнадцатый век?

Англичанин вздохнул, немного раздраженно, с примесью превосходства.

— Ты хочешь получать вербальные объяснения, а между тем, достаточно только прислушаться к внутренним ощущениям, к энергии внутри себя. Погружаться в прошлое ты можешь, опираясь на заложенные инстинкты, они не имеют ничего общего с человеческим телом, а являются частью твоей сущности. Их невозможно отключить, надо просто им следовать, это как езда на велосипеде — ты умеешь, и разучиться нельзя.

Я нахмурилась, у меня не было желания к чему-то там прислушиваться, понять хотелось прямо сейчас. Даниэль недовольно скривил губы, но объяснение все же последовало:

— Самое простое, это представить ту ситуацию и то место прошлой жизни, в которое ты первый раз погрузилась, и присоединить к этому желание туда попасть. Звучит коряво, но ты попробуй, все более чем просто.

— Так... Понятно, хотя и не все. Ну, допустим, таким образом смогу попасть в тот момент прошлой жизни, где уже была, но что-то я не горю желанием снова прыгать со скалы или гореть на костре. — Господин Вильсон плотно сжал губы, превращая их в едва заметную линию. — Как мне попасть в те периоды прошлых жизней, в которых я еще не была?

— В мыслях всегда множество воспоминаний и образов прошлого. Когда ты погрузилась, к примеру, в пятнадцатый век, весь мыслительный процесс Элизы был у тебя как на ладони, она, то есть ты — прошлая наверняка прокручивала в голове моменты своей жизни, лелеяла прекрасные воспоминания, отбивалась от навязчивых негативных. — Мой собеседник вопросительно поднял бровь.

— Ммм... — попыталась я воскресить в памяти то, о чем он говорил. — Пожалуй. — Дом умершего мужа, то, как встретила на площади Тео, да много всего. Картинки разбуженного прошлого так и замельтешили у меня в голове.

— Ну вот, сосредоточься на любом из фрагментов воспоминаний Элизы, и попадешь в период прошлого, из которого он тянется. А там найдутся свои воспоминания, благодаря которым ты выудишь другие фрагменты. Получается, что первичное погружение в одну из жизней это путешествие как бы вглубь времени, а воскрешение в памяти всех событий отдельно взятой жизни, это изучение вширь. Каждое из событий жизни отражается в воспоминаниях, и ты следуй как по ниточкам от воспоминаний к событиям.

Надолго задумавшись, я пыталась уложить в голове голую теорию, представить, как можно ее использовать на практике и, споткнувшись о собственные размышления, издала разочарованный вздох. 'Получается, что путешествие в детство Я — Этхи откладывается на неопределенный срок, слишком уж рьяно в Древнем Египте я блокировала воспоминания о детстве, а значит, к нему придется идти долгими окольными путями'.

В дверь постучали, не дав мне закончить мысль. Портье принес чай, и пока сервировал маленький столик у кресел, исподлобья с любопытством разглядывал моего гостя, я, проследив за его взглядом, сама еще раз попыталась беспристрастно оценить англичанина.

Эта жизнь приукрасила его, сделав привлекательней возлюбленного ведьмы из средних веков. Высокий рост, широкие плечи, дорогие вещи, стильная стрижка, а лицо, похоже, создавалось с особой тщательностью, словно генетическую колоду тасовала неординарная рука, я не часто встречала такие лица. Знаете, бывают ослепительно красивые люди с правильными чертами, голливудской улыбкой и безукоризненной матовой кожей, они вызывают разные эмоции, у некоторых захлебывающийся восторг, у других черную зависть, у меня лично ощущение какой-то слащавой приторности и стандартной клонированности. Есть другая порода лиц, карикатурно некрасивых, асимметричных, словно грубо вытесанных из подручного дешевого материала, но чаще всего именно с ними связанно маленькое волшебство, стоит человеку слегка улыбнуться, поднять добрые всепрощающие глаза, окатить жизнерадостной задорностью, и лицо преображается, как по взмаху волшебной палочки, становится прекрасным и притягательным. Я предпочитаю вторые, ввиду их исключительной индивидуальности. Лицо господина Вильсона входило в совсем другую группу, встречающуюся на моем пути обидно редко. Оно не вызывало восхищенного ступора с первого взгляда, а остро высеченные черты даже отталкивали, но одновременно появлялось желание рассмотреть его получше, оно притягивало взгляд, в нем присутствовала спокойная абсолютная уверенность, балансирующая на грани непомерной гордыни, нечто, присущее высокородным людям прошлых веков, с большими соблазнами и пороками за душой. Хотелось вглядываться в него снова и снова, пытаясь нащупать переход от мертвенного пустого равнодушия до интригующей загадочности. Такие лица не обретали популярность в нашем мире, не вызывали трепета и слюноотделения у женщин, такого рода загадки не всем по зубам, но их носители при этом никогда не оставались одиноки.

Мелькнула шальная мысль о возможных вариантах развития событий, в случае если бы мы просто так встретились, без всех негативных и запутанных обстоятельств. Смогла бы я увлечься этим мужчиной? Элиза внутри еле слышно шепнула, что он все также мой Тео, несмотря на прошедшие столетия и новую оболочку.

'Господи да я окончательно сбрендила, нельзя ни при каких обстоятельствах позволять эмоциям прошлого брать верх над реалиями настоящего', — оборвала себя я.

— Решил, что я твой любовник, — усаживаясь в кресло, сказал Даниэль, когда за портье закрылась дверь. К счастью, он не подозревал о ходе моих размышлений.

— Просто он не в курсе, что ты предпочитаешь блондинок, — съязвила я, и тут же об этом пожалела. В его глазах мелькнуло что-то недоброе, кажется, я переступила дозволенную черту.

— Шутка вышла неудачной, — попыталась я сгладить неловкость.

Англичанин отпил чай, не сводя с меня обледенелого взгляда, и я, схватив свою кружку, уставилась на картину, висящую на стене.

— Тебя задевает моя личная жизнь? — сухо осведомился он.

— Нет.

— Вот и отлично. Искренне надеюсь, что прошлое не заразно для настоящего.

Напряженная тишина буквально рухнула на уютный номер. Я понимала, о чем идет речь, а он, как никто, знал, что понимаю. Мы зло зацепились друг за друга взглядами, и атмосфера между нами будто пропиталась электрическими разрядами. От зеркала его души по-прежнему веяло холодом, что-то потустороннее, сверхъестественное таилось в его жутковатых глубинах, но худшим было то, что я смотрелась в него, отчетливо понимая, что излучаю тот же непреодолимый кошмар чужого и неведомого. Мы словно меняли пространство вокруг, оно постепенно становилось ледяным и липким, совсем как серая металлическая жижа из сна. Моментами периферическое зрение стало улавливать отблески неизвестного происхождения на мебели и стенах. Глотая горячий чай и нещадно обжигая небо, я отвела глаза, понимая, что вязну все глубже, как в трясине, во всей этой череде непонятностей, недосказанностей и вопросов. Нужны были другие слова и вопросы, словно островки безопасности, связывающие меня с привычными понятными вещами, не дающие проваливаться, иначе так и с ума сойти не долго. Я уже почти собралась задать один из банальных вопросов, вертевшихся на языке, но Даниэль опередил меня, впрочем, его вопрос, как всегда, не отличался банальностью.

— Ты видишь то же что и я?

— Будто вокруг пролили нечто жидкое и блестящее? — был риск показаться сумасшедшей, но только не перед ним, только не после того, что мы уже знали друг о друге.

— Больше похоже на стаю цветных солнечных зайчиков.

— Уже проходила это, в первой жизни такие видения меня посещали частенько, и я даже искренне считала себя потомком богов великого Нила. — Мне захотелось рассмеяться, но я вовремя остановила себя, представив, насколько истерично буду выглядеть.

— Странно, со мной такое впервые, словно моментами холодные блики накладываются на окружающее пространство, — задумчиво произнес англичанин. — Значит, мы все же сдвинулись с мертвой точки, что-то происходит, меняется, хотя о том, куда именно нас ведет, лучше не думать.

Тряхнув рукой, он взглянул на наручные часы.

— Хочешь есть?

Пришлось заставить рот не открыться от удивления.

— Ну и, что означает этот вопрос? — поинтересовалась я.

— Я что, непонятно выразился по-русски? До этого ты меня прекрасно понимала. — Уголки губ поползли вверх, а острые черты лица немного смягчились.

— Слова я уяснила, теперь вот ищу глубинные смыслы.

— Совершенно напрасно, их там нет. Просто приглашаю на ужин. Тебя вымотали близость смерти и погружение, а меня череда приключений. Нам обоим не помешает передышка. И почему-то мне очень кажется, что одна, без меня, ты сегодня не решишься куда-либо идти.

Мне хватило ума даже не пытаться врать ему.

— А ты, можно подумать, в данный момент сможешь отпустить меня одну, не боясь за свою драгоценную жизнь, — не осталась я в долгу.

Он проигнорировал выпад.

— И куда же мы пойдем?

— В нескольких кварталах отсюда есть милое кафе, там прекрасно готовят мясо на углях и кофе совсем не плох. Не возражаешь пройтись немного пешком?

— Выйди, мне нужно переодеться, — именно так звучало согласие, слегка резко, но какая, в сущности, разница, если это все же согласие.

Когда за Даниэлем легонько щелкнула дверь, я не нашла ничего лучше, чем снова подумать о его ангелоподобной блондинке. Несколько раздражало то, что я возвращаюсь к ней мысленно и сравниваю нас, причем с переменным успехом. Этот глупый внутренний поединок не мог закончиться для меня ничем хорошим. Я настойчиво убеждала себя, что этот мужчина мне совершенно безразличен, а, следовательно, и безразлична его личная жизнь, тем более что и без этого сейчас голова забита массой вопросов и проблем.

Как ни старалась увериться в обратном, но на этот раз я одевалась исключительно для него, мелкое женское тщеславие жаждало сногсшибательных эффектов и бурных аплодисментов. После всех стараний и ухищрений я долго и придирчиво разглядывала отражение в зеркале. Облегающие брюки подчеркивали достоинства фигуры, тончайшая ультрамариновая блуза привлекала внимание к цвету лица, болеро дополняло образ. Над прической долго не думала, в конце концов, не на свидание же иду, не мудрствуя лукаво, распустила локоны по плечам. Почти незаметный макияж и несколько любимых украшений.

'Вот и все. Надеюсь, он взбешен долгим ожиданием', — с удовлетворением подумала я, накидывая легкое пальто. За окном уже смеркалось и, судя по прохладе из приоткрытой створки, вечер обещал холод, впрочем, от присутствия англичанина градусы на улице вполне способны снизиться еще на пару пунктов.

Странные танцы

Он сидел в вестибюле, листая какой-то журнал. Взор, обращенный ко мне поверх глянцевых страниц, не был, вопреки ожиданиям, ни раздраженным, ни злым. Изумрудные глаза оценивающе скользнули снизу вверх, и откуда-то c задворок души и прожитых жизней поднялась жаркая волна, прокатываясь по телу и расцветая яркими пятнами на щеках. Это во мне проявилась Я — Элиза, глядящая сквозь новую оболочку, на своего любимого и давно прощенного, несмотря ни на что, Тео.

'Как пионерка, честное слово', — призывал к порядку разум. Я постаралась затолкать поглубже внутрь столь не свойственное мне ощущение и при этом не сверзнуться с довольно крутых ступенек под испытывающим взглядом Даниэля.

— Прекрасно выглядишь, — признал он, подымаясь и не отрывая глаз, когда я вплотную приблизилась. Обнадеживало, что на высоких каблуках я не смотрюсь такой пигмейкой рядом с ним. Странное дело, всегда была убеждена, что у меня средний женский рост, но этот мужчина пробудил не ведомый ранее комплекс.

— Это шаблонная фраза из бульварных романов и длинных мыльных опер, — прореагировала я, когда мы вышли на улицу.

— У тебя, похоже, необычно предвзятое отношение ко всем моим репликам, без разницы, говорить тебе гадости или комплименты, реакция будет одной и той же — неиссякаемая желчь широкой рекой. Ты всегда обороняешься, или хотя бы изредка даешь себе передышку и веришь в просто слова без подтекста?

— Считаю, не стоит обобщать то, что обычно происходит в моей жизни и то, что происходит в ней теперь, после твоего появления. Просто любопытно, что же ты на самом деле подумал без вечных женско-мужских игр.

Краешки тонкой линии губ потянулись вверх, заостренные черты обрели плавность, а я впервые увидела, как Даниэль улыбается по-настоящему, не ухмыляется как голодная гиена, не саркастически кривит рот, а именно улыбается. Я в недоумении косилась на его лицо, удивляясь, насколько противоестественно смотрится на нем улыбка, как нечто инородное, портящее.

— Подумал, что там в своем номере, свернувшись калачиком на кровати, в полураздетом состоянии ты выглядела более привлекательно, чем сейчас, продуманно одетая, — признался он.

— Звучит почти как оскорбление, — быстро сказала я, совершенно так не считая, одновременно борясь с очередной теплой волной, поднимающейся по телу.

'Чертовы жизни, мне необходимо отстраниться от прошлого, отгородиться, четко провести черту. Моя душа не понимает, что я давно не Элиза, а рядом человек, который вот уже несколько столетий как не Тео'. — Я сжала руки в кулаки, сдерживая вибрирующие между мной и Даниэлем пузырьки энергии, боясь, что он если и не поймет, то как-нибудь почувствует происходящее.

— Ты хотела правду, я тебе ее дал.

Кажется, ничего не изменилось, он ничего не понял, а я смогла все же вспомнить, кто я, и отделить на данный момент себя от прошлого.

Мы медленно шли по аккуратной ухоженной улице с поздними, слегка пожухшими клумбами, еще пара дней и даже самые стойкие цветы погибнут от надвигающегося холода глубокой горной осени. Город дышал спокойной безмятежностью, столь свойственной маленьким курортным местечкам, в противовес огромным мегаполисам, кишащим как суетливые ульи. Воздух, пропитанный вечерней свежестью, вдыхался упоительным нектаром, проскальзывал по легким, расслаблял и бодрил одновременно. Маленькие домики в старинном стиле перемежались роскошными особняками, фонари еще не зажглись, и было нечто приятно таинственное в этой тонкой границе между светом и тенью.

Вновь подумалось о сногсшибательной блондинке, и я почти кровожадно улыбнулась, поняв, что снова умыкнула у нее прямо из-под носа импозантного англичанина.

'И почему меня это так волнует?' — недоумевала я.

— Что тебя так развеселило? — осведомился Даниэль, отстраненно разглядывая прохожих.

— Да так, ничего.

— Шаблонная фраза из мыльных опер, — напомнил он.

— Тебе не понравится правда, — предупредила я, уже точно зная, что именно этот аспект жизни он обсуждать со мной не станет.

— И все же? — настаивал он.

— Ну ладно, сам напросился. Я подумала, что несчастная блондиночка ждет у окна своего Дени. — В интонацию была вложена весомая доля яда, ну ничего не могла я с собой поделать. Мужчина не стал комментировать мой выпад, а перешел на более безопасную тему.

— Почему ты выбрала для себя такую профессию?

— С детства любила конструкторы больше кукол, ну а позже, когда у меня появился первый компьютер, просто с ума сошла на этой теме, профессию выбирала уже исходя из многолетнего пристрастия, хотя бабушка очень хотела меня видеть стоматологом, переводчиком или уж, в крайнем случае, юристом.

— А родители?

Ох, не любила я такие вопросы, рана давно затянулась, покрывшись твердой коркой, и сделала меня сильнее, но тема все же оставалась больной.

— У меня нет родителей, — отрезала жестко и коротко, но он совсем не удивился.

— Что толку, что у меня есть, я даже в детстве был очень далек от них эмоционально, знаешь, между нами не возникло такой прочной связи, как бывает обычно у самых близких родственников.

Я затаила дыхание, боясь развеять откровенность, приподымавшую завесу над событиями его жизни.

— А еще интересно, что в прошлых жизнях либо я не знал своих родных, либо между нами выстраивалась такая же непробиваемая стена. Вот я и подумал — это закономерность для нас или просто у меня все так случайно сложилось?

— Бывает по-разному, — возразила я, анализируя свое существование под этим углом. У меня не хватило времени осознать, насколько я близка с родителями, слишком быстро все оборвалось, из родственников осталась только бабушка, и кто знает, чего было больше в моем отношении к ней — раздражения, привязанности или привычки.

— Хотя знаешь, возможно, ты не далек от истины, и это как-то связано с природой нашего феномена, — поддержала я, вспомнив, что Я — Элиза едва знала отца, Я — Этху никто не осведомил о реальном происхождении, и она воссоздала генеалогическое древо своей псевдосемьи по своему усмотрению. Лишь девушка на скале точно знала своих родителей, но они, похоже, изо всех сил мечтали избавиться от нее с большей выгодой для семьи. И тут уже приходившая на ум мысль окатила тоской, смешанной с надеждой и нетерпением.

— Скажи, а можно... — дыхание перехватило... — погрузится в прошлое этой жизни? — тихо-тихо спросила я.

Он внимательно посмотрел на меня, прежде чем ответить.

— Нет, много раз пытался, ничего не вышло. — Оказывается, не одной мне пришла в голову эта идея. Ах, как жгуче я желала увидеть кусочки детства этой жизни, снова взирать на мир глазами восторженной маленькой девочки, которой когда-то была. Надежды рассыпались в прах, то единственное, что я в действительности хотела получить от обретенных способностей, для силы оказалось недоступно.

— Слушай, а дети? У тебя когда-нибудь были дети? — задала я логически вытекающий вопрос, вспомнив, что Я — Этха так и не смогла подарить фараону желанного ребенка. Наверное, я просто все еще искала сходства с судьбами обычных людей.

— Нет, никогда, ни в одной из жизней, — задумчиво произнес он. Похоже, эта мысль раньше его голову не посещала.

— Даже в тех счастливых воплощениях, где мы не встречались?

— Хм... Строились отношения, однажды даже жена появилась, а вот отпрысков никогда не было, а у тебя?

— И у меня. Может во второй жизни..., — неуверенно предположила я, когда Даниэль легонько коснувшись локтя, остановил меня у дверей кафе. — Но возможно, это лишь случайность, не связанная с нашей сущностью, — поспешила я добавить, но он уже не слушал, подозвав официанта, указал на столик в глубине помещения.

Присев, я ничего вокруг не замечала, очередной виток размышлений нещадно терзал мозг, не так, чтобы я сильно любила детей или когда-либо хотела их иметь, но, тем не менее, новые обстоятельства пугали. Чем больше отличий от окружающих людей я находила в себе, тем сильнее старалась отыскать неоспоримые сходства.

— Арина, можно сколько угодно предполагать что угодно, — проявив проницательность, шепнул англичанин, глядя в мое отрешенное лицо. — Мы за последние дни очень устали, а для тебя все это вообще еще не пережитый шок, поэтому не стоит удивляться тому, что сознание ищет причины всех странностей в нашем необычном существовании. Возможно, все не так трагично, как может показаться с первого взгляда. Ты просто выдвинула дурацкое предположение и за уши притянула готовую теорию. Ты же компьютерщик, ну призови свою рациональность, — не дождавшись ответа, посмеялся надо мной он.

— Специалист по информационным технологиям, — выпадая из транса, на автомате поправила я.

Есть не хотелось — последствия не прекращающейся вот уже несколько дней череды событий, но подумав, что хорошая пища, возможно, немного отвлечет от тревожных мыслей, я стала выискивать в меню что-нибудь изысканно вкусное, но при этом знакомое. Не люблю попадать на экзотические кушанья с совершенно несочетаемыми для меня компонентами, а потом с омерзением пережевывать нечто, боясь даже вообразить, что же именно скрипит на зубах.

В процессе выбора блюд и обмена неглубокими познаниями о местной кухне англичанина крайне обескуражила новость о том, что я не выношу спиртные напитки.

— Только не приписывай свое удивление распространенному мнению, что все русские пьют, причем пьют только водку, — предостерегла я.

— А что, если и так? — поинтересовался он.

— Я тебе попросту не поверю, ты сам в прошлой жизни был русским и точно знаешь, что это чушь.

Увидев выражение его лица, я победоносно поздравила себя мысленно и продолжила.

— Ты слишком хорошо говоришь по-русски, догадаться было не сложно. — На самом деле мой вывод основывался исключительно на интуиции.

Мелькнувшая в голове цепочка причинно-следственных связей показалась настолько забавной, что, задавая следующий вопрос, я еле сдерживала смех.

— Это что же, в прошлой жизни я любила русского? Да уж, что может быть притягательнее для эфемерной, воспитанной на сопливых романах американской девушки.

— Не совсем так, я был сыном американских эмигрантов, родившимся в России, хотя ты почти попала, ведь прожил я на российских просторах много лет и набрался как подобающих, так и совершенно неуместных привычек.

Некоторое время мы молчали, поглощая заказанную еду.

— Меня интересует одна вещь, — произнес он, медленно цедя красное вино, выбранное слишком придирчиво для небогатого ассортимента маленького кафе. Он замолчал.

— Ну что же ты медлишь, вопрос настолько страшен?

— Нет, очень банален, особенно на фоне затянувшего нас круговорота происшествий. Вот пытаюсь оценить, не выходит ли он за рамки нашего общения, хотя нечто подобное я уже спрашивал, но не вполне удовлетворен ответом.

— Ты считаешь, что между нами еще остались какие-то рамки, после всех предательств, самоубийств и спасений? — ехидно осведомилась я.

— Ты привлекательная, явно успешная женщина, мужчины оборачиваются тебе вслед как цветки одуванчика к солнцу, — в подтверждение своих слов англичанин кивнул в сторону соседнего столика, откуда за мной наблюдала пара пытливых глаз, — но ты совершенно одна. Почему же никто не оставил даже мимолетного следа в твоей душе?

Он только что, можно сказать, отвесил мне комплимент, хотя вряд ли намеревался это сделать, но предсказуемого удовлетворения это не принесло, напротив, в сердце заскреблась странная грусть, будто вскрылось то, что я всегда тщательно прятала от посторонних глаз. В его присутствии я себя все время чувствовала как голая.

— Да что ты можешь знать о моей душе?! Ты никого ни в одной из жизней не любил. Тебе ли судить о таких вещах?

— Но у меня была хотя бы жена, — невпопад пошутил он.

— А я была наложницей фараона, — с вызовом вставила я.

— Бедный, ему надо бы посочувствовать.

— Не думаю, что и твоя жена достойна большой зависти, — рассмеялась я, понимая, что напряжение между нами постепенно спадает.

Дальше беседа потянулась более или менее спокойно, изредка все же натыкаясь на угловатые препятствия в виде молчания Даниэля и моего сарказма. Всеми правдами и неправдами я выпытывала интересующие подробности его жизни, исключая, конечно, личную сферу, аспекты которой он тщательно скрывал как измученная журналистами голливудская кинозвезда. Наконец-то я почувствовала себя в своей тарелке, придавшись излюбленному занятию — изучению и анализу отдельно взятого страстно интересующего меня человека, на эту роль обычно претендовало слишком мало людей, но данный индивид был для меня, как вы понимаете, совершенно особенным.

Мой энергетический близнец родился в небольшом городе на юге Великобритании, в семье двух чрезвычайно занятых карьерой людей, которых видел очень редко. Его воспитанием занималась гувернантка. Закончил престижный колледж, получил степень по праву, как того желали родители. Затем с чувством выполненного долга решил заниматься тем, о чем давно мечтал. Родные всегда призирали его странную и, как им казалось, абсурдно несерьезную увлеченность живописью, которая в итоге, к их немалому изумлению, частично материализовалась в рекламный бизнес.

В свою очередь я сжато набросала ему общие моменты своей заурядной жизни. Разговор вроде бы вполне вязался, но всплывало нечто, ограничивающее общение, сковывающее. У нас с трудом получалось даже просто обмениваться ничего не значащими историями из прошлого. Возникало ощущение, что вместо плавного течения разговора мы все время упираемся в ухабы на дороге. Вопрос — молчание — неохотный ответ. Встречный вопрос — задумчивость — не всегда до конца правдивый ответ — уловка для перевода разговора в другую сторону.

'М-да, вот колкости и пикировки нам удаются гораздо лучше'.

Я всегда себя считала очень коммуникабельной, и могла при желании разговорить даже скульптурную группу Церетели, но здесь мой врожденный талант потерпел сокрушительное фиаско. В конце концов, я отчаялась придать максимум нормальности беседе и смирилась с отрывистыми слишком едкими замечаниями.

— Что ты видишь там, за гранью смерти? — спросила я, пригубив кофе.

— За гранью жизни ты хотела сказать? Сомневаюсь, что смерть, как таковая, для нас существует, во всяком случае, в том виде, к пониманию которого мы привыкли.

Он замолчал, задумался, и мне пришлось повторять вопрос.

— Так, что ты видишь?

— Физическая оболочка словно спадает, и я становлюсь... даже не знаю, как это выразить... чем-то другим, не человеком, а вокруг пустота... Мне очень хорошо, но давит окружающее Ничто, оно почти осязаемое, я мог бы дотронуться до него рукой, если бы только имел там руки. Аморфное, но при этом совершенно счастливое состояние, даже несмотря на пугающую пустоту.

Он один в один повторил все то, что чувствовала я при погружении.

— Как думаешь, мы одни такие? — глотнув немного красного вина, задал он встречный вопрос.

Холодный взгляд блуждал по залу, останавливаясь то на декоре кафе, то на немногочисленных посетителях, то на престранном официанте с глубоко посаженными глазами и вертлявыми суетливыми движениями.

— Так же, как и ты, понятия не имею, но чисто логически сомневаюсь. Скорее всего, мы не единственный экземпляр природного эксперимента, — покачала я головой.

— Думаешь, природного? — хмыкнул он, и мурашки побежали по коже, едва я представила, куда нацелен намек. Кровь отхлынула от лица.

— Правительство, инопланетяне? — идиотская идея, но почему-то сценки из шпионских боевиков с генетическими экспериментами и всемогущими жестокими корпорациями не шли из головы.

Он смерил меня снисходительным взглядом, едва сдерживая неподобающую в данном случае, ухмылку, но уголки губ все равно заметно дрогнули.

— Это я так... — пальцы непроизвольно расчертили воздух. Мое наивное предположение господина Вильсона определенно позабавило. — Не будь глупой, я пошутил, хотя, не скрою, такие мысли когда-то и мне приходили в голову. Люди даже близко не имеют понятия о нашем с тобой престранном существовании, иначе, изучая, давно бы уже разобрали обоих на молекулы.

Я слишком чувствительно воспринимала каждое из брошенных им в мой адрес слов. Его неумение вести культурный диалог, не намекая ни на мою глупость, ни на наивность выводили из себя. И отдавая себе отчет в том, что очень сложно взаимодействовать с этим малоприятным человеком, я, в очередной раз, убедила себя не обращать на это внимание. Будь на его месте другой мужчина, послала бы ко всем чертям и ушла, но парадоксальность теперешнего положения была налицо. Я моментами все еще покрывалась мурашками страха под равнодушными глазами господина Вильсона, но, в тоже время, его присутствие способствовало отступлению другого, недавно появившегося еще большего страха — страха смерти, не просто воспоминания пережитого когда-то, а именно настоящей смерти в моей единственной на данный момент реальности. Легкие все еще прекрасно помнили давящие тиски неизбежности, и я терпела меньший дискомфорт во избежание большего.

Я проигнорировала его бестактность и, уставившись в стену, стала невозмутимо жевать.

— Все хорошо? — выпрыгнул как чертик из коробочки, верткий официант, и я чуть не подавилась от неожиданности.

'Надо же возникать так внезапно, не щадя психику клиентов'.

— Все в порядке, — вопросительно взглянув на меня, ответил за обоих Даниэль.

Официант так же решительно испарился.

Кафе было маленьким и уютным, доносилась тихая музыка с этническими напевами. Я невольно сравнила это заведение с множеством клонов из России. Дизайн и меню не выказывали особых отличий, так, мелкие нюансы, но все же выделялось здесь кое-что, не сразу уловимое — контингент посетителей. Сюда не заглядывали шумные пьяные компании, разряженные в пух и перья девицы и кутящие, швыряющие деньги представители золотой молодежи, они не 'осчастливили' бы своим вниманием такое лишенное вычурности классическое заведение, и в этом крылась его прелесть.

— Тебе понравился Египет? — миролюбиво возобновил разговор англичанин, выводя меня из задумчивости.

— Нет, слишком жарко. Ближе к Нилу еще и удушающе влажно. Знаешь, даже расхотелось посещать разрекламированные морские курорты. А где жил ты? В каких странах?

Господин Вильсон, излучая свое обычное непоколебимое, леденящее достоинство, наконец, поддался моему одностороннему допросу.

— Про три инкарнации, включая эту, ты и так знаешь доподлинно, про кочевое племя я тоже уже упоминал, ну а вторая... — Он не успел договорить, я вспомнила раньше.

— Ты родился чернокожим. В пятнадцатом веке ты считал, что, погрузившись, попал в преисподнюю, — хихикнула я. — Где именно? В районе будущих Нигерии или Судана?

— Опять же, диковатое племя в юго-восточной части Африканского континента, мне не так повезло, как некоторым, с более или менее цивилизованным Египтом. Хорошо, ты не видела, какую гадость там ели, при каждом погружении меня передергивает и это при том, что тело воспринимает темные лепешки и склизкие коренья, хватаемые грязными руками шикарным яством. Туда я стараюсь не возвращаться.

Я засмеялась и продолжила расспросы. На все мои любопытнечества по поводу его работы англичанин в ответ спросил, почему я все время солю пищу, и я не нашла более подобающего ответа, чем сказать, что без белого яда еда слишком пресная.

Даниэль попросил счет, и я с упрямством максималистично настроенного подростка отклонила его попытку заплатить за двоих, он не стал спорить и долгим тяжелым взглядом взирал на меня, пока я выуживала купюры из кошелька. Либо в Англии такое поведение в порядке вещей, либо господин Вильсон решил, что спор неуместен.

— Зато твою жизнь теперь пресной не назовешь никогда, — подначил он, подавая мне пальто, когда мы собрались уходить.

— Неудачный повод для шутки, — погрустнела я, вспоминая как райское блаженство прожитые двадцать семь относительно спокойных лет: свою милую квартиру на тихой улице, неспешно, но уверенно двигающуюся вверх карьеру, забитые до отказа обожаемой работой дни, бесчисленные часы, проведенные в кресле за любимыми потрепанными книгами, даже став компьютерной до мозга костей, я так и не изменила старомодной привычке поглощать бумажные, а не электронные издания, мирные увлечения и романтичные свидания, поездки в несколько интересных стран... Ну кто же знал, что мечты о Швейцарии будут иметь непредвиденные последствия.

Жизнь порою похожа на хорошего, но жестокого тренера по фитнесу, стоит тебе одолеть нужный темп, приладиться к нему и через некоторое время заниматься на автомате, почти не замечая напряжения, как рельефный строгий дядечка или улыбчивая девушка с достижимыми только программой Photoshop параметрами фигуры начинает задавать новые нагрузки, сетуя на привычку, ослабление и увядание мышц. Так и жизнь, вот только человек немного успокоится после неожиданных потрясений, придёт в себя, поверит в штиль на море судьбы, как бац, выскакивает очередное препятствие, чтобы не расслаблялся, чтобы был всегда наготове, и жизнь не казалась медом. Хотя с другой стороны, чувствуется в этом какой-то тайный смысл, некое ухищрение, исчезло бы вечное динамичное подстегивание, и человечество давно бы выродилось.

Между тем мы вышли на улицу, и ночь накрыла нас непроницаемым таинственным покрывалом, подняв глаза, я никак не могла насмотреться на ее сверкающее темное лицо. Звезды в горах видны так хорошо и отчетливо, что создается впечатление их полной и безоговорочной досягаемости. Даже огни города не мешают, и хотя всегда понимаешь, что подобное ощущение четкости и близости обманчиво, приятно тешить себя заблуждением, что до сверкающих небесных тел рукой подать.

— Ты слишком пессимистично смотришь на вещи, — не догадываясь, о чем я думаю, попытался подбодрить меня Даниэль, пока мы тихо брели вдоль города. — Любой другой на твоем месте вопил бы от радости, узнав, что обладает сверхъестественными способностями. Телекинез, левитация, фактическое бессмертие, разве эти свежеобретенные качества не подслащают горечь жизни? А самое заманчивое, что мы с тобой, скорее всего, еще и половины не знаем о силе, которой обладаем. Понимаешь, это что-то мощное неиссякаемое, непрекращающееся, нам о носимом внутри известны лишь жалкие крупицы. Кто ведает, на что еще мы, объединенные вместе, способны?!

— Не люблю сладкое, — оборвала я его. — И кстати, больше всего мне страшно не потому, что нас подстерегает смерть, а именно оттого, что в твоей трактовке является достоинством. Мы совершенно не в курсе, для чего предназначен столь мощный поток энергии, бушующей в нас, его все время приходится сдерживать. Чувствую, мы создания, способные на нечто потрясающе прекрасное, либо столь же гибельно ужасное, и о том, позитивная или негативная эта энергия, мы не имеем не малейшего представления. — Дальше я перешла на внутренний монолог: 'Первое, что приходит на ум, попахивает дурацкими комиксами. Наверное, мило возомнить себя супергероями и спасать людей, но это точно не мой стиль, я всегда была эгоисткой до мозга костей, и на лавры Жанны Д'Арк мне плевать с высокой колокольни'. — Искоса взглянув на спутника, я заключила, что его равнодушие вообще можно разливать в тару и большими партиями продавать, к примеру, как отворотное зелье. Про отрицательную составляющую нашей силы думать вообще не хотелось.

Ночь обнимала прохладой, я продрогла, и не только от ее свежего дыханья, но и от страха неизвестности, ни на минуту не покидавшего меня. Я поежилась и поплотнее закуталась в пальто, англичанин это заметил и направил поток силы вдоль поверхности моей кожи. Мелкие частички его энергии колебались, вибрировали и сталкивались с моими, принося такое необходимое тепло. Как ни странно, именно в этот момент я абсолютно и окончательно признала, что он во всем прав, и мы — не люди, этот безмолвный диалог силы доказал, насколько теперь мы далеки от привычного и столь человеческого. Обычный мужчина предложил бы мне свою верхнюю одежду, например, а нормальную женщину не смогли бы согреть бесплотные прикосновения.

— Ты радуешься сверхспособностям, но за все нужно платить, я давно усвоила это правило, и боюсь даже думать о том, какова же расплата, — продолжала я истязать себя и его.

— Восточные религии, проповедующие переселение бессмертной души в другое тело, учат любить, что имеешь и наслаждаться тем, что есть сейчас, давай мы тоже так попробуем, хотя бы сегодня отстраниться от мрачных предчувствий и размышлений, — задумчиво предложил он. — Нужна передышка.

— Звучит неплохо.

Мы как раз проходили по пустынному месту, огоньки городских развлечений остались далеко позади, а до моей гостиницы, расположенной на окраине, мы еще не добрались. Отсюда брали свое начало несколько пешеходных троп, их давно бы поглотила темнота, если бы не огромные яркие звезды, освещавшие двух странных путников, звездам было все равно, люди мы или нет, они светили всем одинаково.

— Уверен, что ты даже еще как следует не испытала свои способности. Не хочешь провести маленькое соревнование на звание самого нечеловеческого нечеловека в мире? — предложил он, и небольшой камень у его ног, поднялся в воздух и, набирая скорость, унесся куда-то вдаль, через пару секунд послышался сдавленный треск. Похоже, пострадало ни в чем не повинное дерево.

Даниэль проделал это так заразительно, и на лице на мгновенье отпечаталось такое не свойственное ему выражение задорного мальчишки, что я просто не смогла устоять и поддалась дикой и глупой игре. Мой камень пролетел чуть дальше, и врезался в невидимую в темноте преграду. Он, напоказ держа руки в карманах, поднял следующий камень, и через несколько минут захватывающего действа нас было уже не остановить.

— Видишь, я оказался неплохим учеником.

— М-да, с первого легкого листика ты многому научился, — безошибочно поняла я, о чем он говорит.

Силовыми щупальцами мы швыряли по очереди небольшие булыжники, валявшиеся на склоне, в зыбкую темноту, а затем пузырьками слепо искали их, отмеряя расстояние и долго споря о том, кто же выиграл на этот раз. Щеки горели. От сжимавшего душу холода не осталось и воспоминаний, я чувствовала себя крохотной девчонкой, временами возбужденно поднималась в воздух, слегка суча ногами, и видела, что мой спутник проделывает то же самое. Затем мы попробовали соединить щупальца нашей силы и толкнуть вместе объемистый кусок отколовшейся породы, заросший пышным мхом. Отправленные навстречу друг другу пузырьки сливались с радостной поспешностью, и ощущение непередаваемой гармонии затопило меня с головой. Результат превзошел все даже самые смелые ожидания. Направленный чуть в сторону и вверх камень пролетел по огромной параболе и упал приблизительно в пятидесяти метрах.

— Надеюсь, завтра он не попадет на тропе кому-нибудь под ноги, — неистово хохоча, выдавила я.

Несмотря на то, что всю прожитую жизнь я не переносила спиртное, сейчас в полном удивлении нашла, что могу пьянеть с удовольствием, просто так, от глупого счастья, ничего не употребляя.

Порядочно устав, мы продолжили путь к гостинице, яростно споря о том, кто же все-таки победил. Окна гостиницы погасли, лишь на первом этаже пробивался приглушенный шторами свет бра. В разбавленной звездами темноте я все же смогла разглядеть, что стрелка наручных часов придвигается к трем, и даже ахнула от удивления. Слишком быстро бежали минуты в присутствии человека, под взглядом которого я все еще иногда вздрагивала. Мне пришла в голову совершенно ребяческая мысль, и я ринулась воплощать ее в реальность.

'Господи, мы же взрослые люди, а в голове такая ахинея, что даже думать стыдно', — мелькнули во мне на время задушенные степенность и зрелость, но я тут же их подавила.

— Предлагаю другое соревнование. Давай поборемся за то, кто выше сможет подняться в воздух. — Самой не верилось, что способна произнести такое идиотство, да еще и попробовать выполнить, но оказалось, я себя плохо знаю. Впрочем, Даниэль при всей его сдержанности и серьезности, как ни странно, поддержал меня.

— Идет, только нужно зайти с другой стороны, здесь все же горит одно окно, вдруг тот, кто не спит, нас увидит.

Не возражая, я побрела за ним, иногда опиралась на него силой, если спотыкалась, не рассмотрев в темноте препятствия, или цеплялась шпильками за жесткую траву. И снова все выглядело так естественно и привычно, будто, сколько себя помню, мужчины поддерживали меня невидимой глазу энергией.

Мы очутились почти в полной темноте, с этой стороны все окна давно спали, включая и мои.

— Ты первый, — предупредила я.

Даниэль, равнодушно кивнул, расправил плечи, раскрыл ладони, а затем, пристально глядя мне в глаза, стал медленно подниматься вертикально вверх. Лицо выражало полное спокойствие, тело расслабленно и абсолютно уверенно в каждом сантиметре непрерывного движения. Серое короткое пальто, слегка колыхалось распахнутыми полами на ветру. Еще несколько дней назад это зрелище повергло бы меня в оцепенение, но теперь, я скорее бы удивилась, проснувшись в своей квартире и поняв, что все швейцарские события мне привиделись во сне.

Даниэль проплыл мимо первого этажа, второго, затем стал неминуемо приближаться к крыше.

'Немного бы добавить спецэффектов: неземное сияние, фейерверк из-под ног, и сцена к фантастическому фильму состряпана. Назвали бы его как-нибудь банально: 'Супермен на отдыхе', 'Мессия в пути' или, на крайний случай, 'Апокалипсис возвращается''.

Ощущение нереальности не покидало, и я воспринимала все как бы с двух точек зрения, с одной стороны являясь неотделимой участницей, и с другой со скептицизмом взирая на происходящее, как на дурной, хоть и интересный сон. Мужчина, сливающийся с густым антрацитовым небом, со второй точки зрение смотрелся воспаленной галлюцинацией до крайности больного человека. При этом я чувствовала, как сила Даниэля пульсирует внутри меня, находя поддержку. Все пространство между нами пропиталось соединенной чистой энергией, будто наэлектризовалось, как воздух перед грозой. Без меня его половины не хватило бы для осуществления подъема. Это не стоило мне никаких усилий, лишь щекотание в кончиках пальцев и будоражащее возбуждение в теле, подстрекающее оторваться от грешной земли и устремиться за англичанином. Его массивная вытянутая фигура достигла крыши, постепенно растворяясь в тяжелом сумраке ночи. Я задрала голову, наблюдая, как он, зависнув над зданием, стал так же плавно опускаться вниз, похожий на демона, по ошибке очутившегося в небесах. Теперь он позволил гравитации беспрепятственно воздействовать на него и лишь немного корректировал нашей силой скорость спуска. В конце концов, встал на землю в паре шагов от меня, молчаливо наблюдая за восхищенным ужасом, несдержанно плескавшимся в моих глазах. А я все стояла и думала, когда же этот сон, балансирующий на грани кошмара, закончится и я, наконец, проснусь.

Уже десять раз успела пожалеть об опрометчивом предложении, сорвавшемся с моего болтливого языка. Высоты я не боялась, и непоколебимую уверенность силы испытывала каждой клеточкой тела, но, кроме того, присутствовал еще и мой человеческий пугливый разум, которые настойчиво намекал, что если я собираюсь попробовать вот так же воспарить, то я окончательно лишилась остатка мозгов.

— Боишься? — прочитав все на моем лице, спросил Даниэль.

— Угу, боюсь испортить прическу, — с вызовом буркнула я и повернулась к нему спиной, а лицом к зданию, чтобы сосредоточиться и решиться на очередное безумство.

Он молчал, но его нетерпеливая половина силы, легонько билась пузырьками в мою спину, подстегивая к действиям.

Я же смотрела то на дремлющее здание, то на четкие искры звезд над головой, то на окно своего номера, которое по рассеянности забыла затворить, и думала, что это очень просто и не страшно, ну уж никак не страшнее, чем 'пережить' несколько раз смерть. Я много раз сегодня поднималась в воздух, пусть не высоко, но вполне достаточно для понимания возможности таких экспериментов.

'Левитировать умею, остается лишь немного ускорить процесс осознания врожденных навыков', — мысленно уговаривала себя. Страх переполнял, но одновременно жутко хотелось проверить свои способности. После посещения прошлого я уже привыкла к множеству ощущений, раздиравших меня одновременно.

Хотя бы раз в жизни каждый грезил о недосягаемом умении летать просто так, без всяких дополнительных приспособлений. Классики литературы не единожды упоминали об этом, фантасты истерзали и обсмоктали эту тему основательно, и вот, глядя в лицо реальности, я констатировала, что в моем лице фактически сбывается мечта человечества. Нервный импульс пробежал от сердца до кончиков пальцев, принося с собой то самое мое любимое ощущение легкости и веселья от шустро бьющихся внутри сумасшедших частичек силы.

— 'Воздух выдержит только тех, кто верит в себя...' — проговорила я вслух почти как лозунг.

— Ты что-то сказала?

— Нет.

Все держалось на голой интуиции, потому что, черт возьми, я не понимала, как это делаю. Сконцентрировалась на энергии Даниэля и оттолкнулась соединенными частями силы от пространства под ногами. И хотя со стороны могло показаться, что я двигаюсь вверх самостоятельно, на самом деле сила англичанина помогала мне преодолевать гравитацию планеты. Руки вытянулись вдоль тела, ладони раскрылись и повернулись за спину, так циркуляцию силы было легче направлять к англичанину.

Когда сапоги перестали касаться почвы, я оттолкнулась еще раз и зависла повыше. Я отталкивалась щупальцем своей энергии от точек пространства, располагающихся ниже меня, как от упругого трамплина, а затем сменила отрывистые толчки на плавный вертикальный подъем. Каждый сантиметр давался все легче, будто я теряла вес, наполняясь легким воздухом, от страха даже глаза закрылись. Поравнявшись с окнами второго этажа, я все же разомкнула веки, невольно заглянув в черноту комнаты своих французских соседей, а потом посмотрела вниз на быстро удаляющегося Даниэля и перевела взгляд вверх в бескрайнее фантастически прекрасное небо. Бешеный адреналин хлынул в кровь, и так уже под завязку наполненную шустрыми пузырьками, эта гремучая смесь заставляла меня стремиться все выше и выше. Гостиница проплыла мимо и осталась внизу. Я ощутила, как Даниэль оборачивает силой мою спину, подстраховывая от неверных действий, и одновременно сдерживает от ускорения и так уже быстрый подъем. Мне не понравилось, что он чинит мне препятствия, и едва пробудившийся от головокружительной высоты страх сменился просыпающимся сопротивлением и яростью. Как недавно на подъемнике, сила пыталась поглощать меня первобытной злостью, проступающей из закоулков души. Неимоверных усилий стоило сдерживать ненависть, заклокотавшую внутри. Ей хватило пары секунд, чтобы завладеть мной полностью. Ненависть была глупой, беспричинной, направленной не только на англичанина, но и на все окружающие предметы, будь они одушевленные или нет, она гасила любые вспышки разума, не давая опомниться и задуматься. Мне хотелось лететь все выше и выше, в безбрежное, раскрашенное звездами, небо. Я пыталась разорвать тугой узел непреклонной силы Даниэля, оплетающей меня, как добычу в паутине. В конце концов, сходя с ума от невозможности освободиться, окончательно осатанела и стала вырываться дергающимися движениями эпилептика. Словно одержимая бесом, на высоте трехэтажного дома я исполняла безумные трюки: дрыгалась, выкручивалась, вращалась, сжимая зубы и рыча.

'Еще чуть-чуть, еще немного, и ты свободна', — твердила себе, но тут тихий голос, различимый только мне, разрезал тишину решительной жесткостью. Я не столько уловила слухом, сколько почувствовала его.

— Что ты творишь? Не смей поддаваться и выпускать это наружу.

Англичанин разозлился, голос дрожал от презрения, но, несмотря на это, его часть силы не отпускала меня из 'стальных' объятий.

Слова все же сумели просочиться сквозь мое бешенство, дойдя до разума и немного отрезвляя. Сосредоточенность пропала, и я, не отдавая себе в том отчета, втянула пузырьки внутрь. Тело, больше ничем не поддерживаемое, стало камнем падать, набирая скорость, а я, обессиленная, после вспышки чудовищной ярости даже пошевелиться не могла, безвольно наблюдая как приближается темная, поросшая выцветшей травой земля. Мне привиделось, что я снова падаю со скалы к стылому морю, облизывающему прибрежные скалы, даже приготовилась ощутить всепоглощающую боль от переломанных костей и сплющенных внутренних органов. Лишь в паре метров от неминуемых увечий сила Даниэля мягко подхватила меня, замедляя скорость, и плавно опустила на землю.

— Черт! — выругался он, подбегая, и добавил еще пару крепких слов, но уже на английском.

Лежа на сыром жухлом газоне, я представила, как сейчас он начнет орать, и снова закрыла глаза, боясь столкнуться с покрытым коркой льда зеленым взглядом, но ошиблась, нас окружало множество спящих окон, и он побоялся разбудить чье-либо любопытство. Вместо красноречивого разноса я почувствовала, как сила поднимает меня. Встречный воздух шумел в ушах довольно короткий промежуток времени.

— Садись, — приказал свирепый голос.

Открыв глаза, я с удивлением констатировала, что зависла рядом со своим распахнутым окном, англичанин парил чуть поодаль, удерживая меня. Дрожащими руками дотянулась до подоконника и устало уселась, опираясь спиной о косяк окна и свесив ноги вниз. Приходить в себя было неприятно и обидно до слез. Наверное, так чувствует себя индивид, совершивший в состоянии аффекта или алкогольного опьянения множество нелепых выходок, а на следующее утро с ужасом слушающий захлебывающихся хохотом очевидцев. Но, с другой стороны, лучше уж хохот, чем голос следователя зачитывающего протокол.

Самым кошмарным оказалось то, что я снова совершенно не понимала, что со мной произошло, откуда взялся очередной дикий приступ непомерной животной злобы. Мой спутник продолжал висеть в воздухе напротив, сложив руки на груди и глядя, слава Богу, не на меня, а куда-то в сторону и вниз. Я проследила за его взглядом и ужаснулась, наткнувшись на то, что так занимало его внимание. Толстые ветки дерева, росшего неподалеку, безжалостно сломанные с одной стороны, мертво свисали с кряжистого ствола, причем я могла поклясться, что когда следила за подъемом англичанина, дерево еще находилось в нормальном состоянии. Чуть поодаль увидела странные выемки в земле, и лишь хорошенько приглядевшись, поняла, что в нескольких местах часть почвы вместе с осенней травой была безжалостно выкорчевана и валялась у стены гостиницы. Голова шла кругом, мозг не желал соображать и признавать очевидное. Я могла сейчас поверить даже в стадо бизонов, пронесшихся по ночному городку, но только не в то, что все это безобразие натворила я, даже не заметив и не осознав, а ведь ломаемое дерево наверняка издавало громкий хруст.

Страх в очередной раз прокрался по телу, постепенно сжимая горло, так обычно начинается приступ истеричного плача, но слезы так и не выступили. Казалось, судьба наказывает меня за все годы безоглядной смелости, уверенности в себе и в правильности совершаемых поступков. Здесь и сейчас я боялась всего: жить, потому что смерть ходила по пятам, все более зверея от нашей с Даниэлем соединенной силы; боялась его, того что скрывает человеческое тело и выдают нехарактерные для людей глаза; боялась, вспоминая прошлые жизни, наткнуться на омерзительность своих прошлых натур, и одновременно боялась, что никогда не вспомню, кто же я. Но больше всего на свете я боялась саму себя, боялась того, что могла бы сотворить, не останови меня энергетический близнец, хотя подсознательно знала, что рано или поздно то, чем на самом деле являюсь, вырвется наружу, это неизбежно.

Мы напоминали детали хорошо отлаженного механизма, только вот инструкции по применению к нему не прилагалось, лишь отдельные функции. Летать, двигать предметы, помнить глубокое прошлое — это все чушь, шелуха, равносильная использованию 'паркера' вместо дротика.

— Хочу умереть, — шепнула я в сторону темной мужской фигуры.

— Нет, не хочешь. — Он, раскрыв окно полностью, плюхнулся на подоконник рядом, а я не открывая глаз, продолжала терзаться и смотреть лишь вглубь себя.

— Ведь я могла кого-нибудь прикончить, — подавленно сказала я после долгого тягостного молчания.

— Могла. Я убил в прошлой жизни двоих, расплющил о каменную стену, не сумев взять под контроль просыпающуюся энергию, а ты в пятнадцатом выкинула из окна мужа.

— Завтра же уезжаю домой.

— Ага, вперед! Тогда прямо сейчас можно заказывать места на кладбище для нас обоих, или ты предпочитаешь кремацию? — съязвил он.

— Я предпочитаю нормально и спокойно прожить жизнь, хотя бы одну из жизней, хотя бы эту жизнь...

— Спрятавшись от себя самой за толстыми стенами собственной квартиры?! Не смеши меня, нет обратной дороги, этот путь ведет лишь вперед.

— Скорее наоборот, назад.

— Это уже почти философский вопрос.

— А ты не боишься себя? — зло выдохнула я.

— Давно научился воспринимать себя таким, как есть, благо, у меня была масса времени для размышлений, опытов и самобичевания. Тебе повезло меньше, приходится все осваивать слишком большими порциями, ты просыпаешься ускоренно, но тоже, рано или поздно, научишься контролировать себя.

— Не говори чушь, — выкрикнула я, но тут же снизила голос, вспомнив, что Даниэль ни в чем не виноват, и что неподалеку масса спящих людей. Вообще удивительно, как еще никто не проснулся. — Это то же самое, что держать дикого зверя в не слишком надежной клетке, рано или поздно он вырвется.

— Даже львов приручают.

— Львов да, но не такое, — ткнула я пальцем в обезображенное дерево.

— Не драматизируй.

— А ты не корчь из себя психолога, хреново выходит. — Встав с подоконника и зависнув рядом, я пихнула его в плечо отростком силы, чуть не опрокинув внутрь комнаты, он не остался в долгу и крутанул меня в воздухе. Даже голова слегка закружилась.

Я немного успокоилась, а он снова предпочел подоконнику левитацию. Повернувшись спинами друг к другу, мы отсоединились от здания и воспарили, медленно вращаясь вокруг воображаемой оси между нами, скорее даже не мы сами, а сила, сплетаясь, вращала нас. Думала я о том, как теперь буду втискивать в колею ежедневной обыденности новые способности и новые проблемы.

'Хорошо бы вспомнить все жизни еще до выхода на работу, иначе рискую вырубиться и погрузиться в прошлое прямо на глазах у изумленных сослуживцев'. — Англичанина, очевидно, тоже допекали перспективы, пока мы неспешно кружили, как-то интуитивно поднимаясь вверх по спирали. Все выше и выше...

Я спонтанно скользнула по воздуху рукой, плавным незнакомым движением, не прерывая легкого парения, затем вскинула вторую руку и погладила пустоту кончиками пальцев как ластящееся домашнее животное. Глаза удивленно уставились на руки. Останавливаться не хотелось, тело будто повторяло некогда заученное до автоматизма действо, совершенно уместное в этой ситуации. Повернувшись вокруг своей оси, я обратила внимание на лицо развернувшегося Даниэля, на нем проступало престранное выражения, к тому же он повторял все, что делала я с промежутком в три секунды, вращался параллельно земле, проводил широкими ладонями по воздуху, воссоздавал волнообразную пластику тела, словно внедряясь в пространство. Мои ладони поворачивались то к небу, то к парящему рядом мужчине, пальцы то скрещивались, то сжимались в кулак, то легонько прикасались друг к другу. Даниэль смотрел словно не на меня, а сквозь меня, или даже вглядывался внутрь меня, на лице застыла маска умиротворенного безумия, это выглядело бы очень страшно, если бы в данный момент я могла связанно мыслить, но я не могла, а просто поддавалась тому, что было сильнее меня.

Чувствовалось в этом нечто знакомое, внезапное ощущение дежавю увлекало. Мы проделывали что-то, походящее на легкий танец теней в цветном ночнике боязливого ребенка. Не замедляли и не ускоряли спиралевидное кружение, паря, словно на автопилоте. Временами кто-нибудь из нас, не нарушая вращения, взлетал немного выше, а потом снова опускался как в круговом движении карусели. Я находилась в странном состоянии забытья или гипноза. Иногда ладони наших рук обращались друг к другу, не прикасаясь, но приближаясь на расстояние в пару сантиметров, в эти моменты энергия медленно перетекала от меня к нему, смешиваясь с воздухом и циркулируя между нами. И еще это напоминало танец древних людей вокруг огромного костра, только не жесткий и отрывистый, а мягкий и плавный, совершаемый словно под толщей воды.

Все это было настолько знакомым, что подсознательно я стала ждать неминуемого провала в прошлое, словно потихоньку начинала вспоминать еще одну из своих жизней, ту, что таилась между пятнадцатым веком и Древним Египтом. Я даже представила, как может выглядеть животное по имени Чиб, и приготовилась к встрече с ним. Увлеченная, не успела заметить, что крыша гостиницы уже осталась далеко внизу.

Воздушные массы холодили липкой сыростью, одежда постепенно пропитывалась влагой, но я даже не помышляла о том, чтобы прервать подъем. Здесь, на высоте, существовала истинная свобода, неопровержимая, безрассудная, наполненная небом до краев, я окуналась в нее как в безбрежный океан, будто с каждым метром падала в бездну, но падала вверх.

Боковым зрением я охватывала уже практически весь город, уменьшавшийся по мере того, как мы покоряли новые высоты. Становилось все холоднее, но это не занимало моего внимания, тем более что поверх черного неба и спящего города возникли сероватые блики, как если бы я смотрела на окружающий мир сквозь мутные или поврежденные линзы. Такое мы с Даниэлем уже наблюдали в комнате вечером, а я знала еще из жизни Я — Этхи, только в этот раз мираж был четким, к тому же дополнялся странным танцем.

Сначала я встревожилась. 'Если рвану в прошлое прямо сейчас, мое покинутое тело упадет с огромной высоты и разобьется'. — Но вовремя догадалась, что англичанину все равно придется спасать меня, хочет он этого или нет.

Уходили в небытие минуты, но душа все ни как не могла прорваться в недра памяти и, вдобавок ко всему, я мучилась ожиданием.

— Все это уже с нами было, — прошептала я, зная, что он все равно меня услышит.

Лицо напротив прояснилось, вернулось знакомое отстраненно-равнодушное выражение, и это, к моему удивлению, принесло облегчение.

— Нет, не было. Кроме бликов, ты же тоже видишь их?

— Да.

— Почему ты двигаешься?

— Не знаю, это словно неотделимая часть настоящего положения, как ритуал, мне просто хочется. — Чем больше мы кружились, тем сильнее его лицо снова возвращалось к глупой умиротворенности, как у грудного дитя или умалишенного взрослого. Это настолько не сочеталось с образом Даниэля, что, несмотря на органичность полета, я попыталась сбросить наваждение и насторожилась. А затем постаралась замедлить движения, впрочем, не желая их окончательно прекращать, что принесло свои плоды.

— Пора, прекратить, пора возвращаться, — наконец опомнился мой спутник, начиная с трудом разворачивать энергию в обратную сторону.

— Нет, подожди, — заупрямилась я, — еще немного.

Я чувствовала, что это все со мной точно уже происходило, более того, не только со мной, с нами обоими. Опыт подсказывал, что такое затуманенное состояние разума в сочетании с ощущением дежавю ведут к неминуемому погружению, но вот что странно: текли секунды, накапливаясь в минуты, а оно все не начиналось. Иногда, как перед погружением, реальность смывалась в темные цветовые пятна, но потом снова обретала привычную резкость. Душа будто билась о невидимую преграду, словно преодолев одни глубины, не могла прорваться в более низкие слои. Если бы я была дайвером, а память бескрайним океаном, то можно было бы сказать, что там, куда я пыталась нырнуть, слишком высокое давление или же я исчерпала весь запас кислорода.

— Арина, что? — Даниэль непонимающе взирал на меня, стараясь не взмахивать больше руками, но ему не всегда это удавалось.

Я тщетно силилась протиснуться пузырьками в прошлое, но, поняв бесполезность попыток, прекратила и сдалась.

— Давай спускаться, я продрогла до костей. — Только теперь по-настоящему почувствовала, какой обжигающий холод охватывал нас там, куда мы умудрились забраться.

Объединив усилия, мы остановили танец, телу это трудно далось, сила убеждала продолжать. Поглядев вниз, я ужаснулась и одновременно почувствовала, что с усилием втягиваю разряженный воздух.

Он потянул меня за собой вниз. Спускались мы, будучи уже в своем уме, и значительно быстрее подъема. Ветер свистел в ушах, кожу омывало студеными потоками. Поравнявшись с моим окном, я развернулась к англичанину.

— Такое с нами уже было. От всего этого мельтешения я стала вспоминать вторую из своих жизней.

— Глупости. Ничего подобного ранее не происходило, ведь я помню о нас все. Летать мы можем только разбуженные оба, ни в пятнадцатом веке, ни в предыдущей жизни этого не происходило, в остальных мы даже не встречались, а значит, и говорить не о чем.

— Нет, было. Кстати, что же это было? — спрашивая скорее себя, чем его, упорствовала я.

— Не в прошлой жизни, и не с Тео и Элизой, но это точно уже случалось.

Хотела пригласить англичанина внутрь, беседовать, паря в воздухе, было, конечно, удобно, только в отсыревшей одежде очень уж неприятно, но затем передумала. На горизонте просвечивались сквозь темноту розоватые пятна, указывая на приближающийся рассвет, и я запоздало решила следовать рамкам приличия, для этого пришлось разговаривать прямо перед окном.

— Почему ты так уверен в моей неправоте? — допытывалась я. — Сила в нас подчиняется своим законам, о которых мы знаем еще так мало.

— Потому что я, в отличие от тебя, помню все свое прошлое полностью, — зависнув напротив и сложив руки на груди, ответил Даниэль.

— Раз ты считаешь, что все давно постиг, мистер большая энциклопедия, может, выдвинешь свою версию? Чужие крушить гораздо легче. — Я снова начинала закипать и пениться, как сбегающее вишневое варенье.

Он отвернулся и, глядя на проступающие на горизонте светлые мазки восхода, стал задумчиво цедить слова.

— Возможно, своего рода процесс восстановления. Сила таким образом соединяется или аккумулирует энергию, например.

— Половины силы в нас все время стремятся соединиться, и в удобные моменты это удается, но для чего? Вот в чем вопрос. Ну, допустим, ты прав, но я испытывала стойкое ощущение погружения, словно душа пыталась проникнуть в прошлое, к тому же, присутствовала внутренняя уверенность в том, что все эти манипуляции в воздухе уже случались со мной, точнее, с нами.

— Еще раз повторяю для непонятливых — да, ты не вспомнила еще одну из своих жизней, но первое погружение в неизведанное прошлое получается, только если в настоящем происходит нечто, напоминающее события из прошлой жизни. Каждую из жизней впервые я вспоминал, только если в реальности испытывал что-то схожее с моментом прошлого, в который стремилась погрузиться душа. Впервые я увяз в прошлом, когда задыхался, и попал в тот момент восемнадцатого века, где меня душили, об этом я тебе рассказывал. А бег на дистанцию в три километра закончился для меня пробуждением в теле охотящегося кочевника.

Ну, если конечно предположить, что ты умела летать в существовании между Древним Египтом и Швейцарией средних веков... — он немного помедлил. — Но ты не умела, черт подери, потому, что я в том временном промежутке тебя не встречал и, соответственно, не был разбужен. А просто так люди не летают. — Он тоже начинал заводиться.

Увидев его в музее, я и подумать не могла, что во мне когда-нибудь найдется достаточно смелости препираться с этим холодящим кровь мужчиной, тем более в воздухе на высоте второго этажа. На это просто не хватило бы воображения.

— Люди и в прошлое проваливаться не способны, а ты сам находишься, если мне не изменяет память, в твердой уверенности, что мы не люди. Как ты вообще можешь нас укладывать в какие-то правила, если и близко не представляешь, что это, и с чем это едят. Говорю тебе, это уже было, помнит не тело, помнит внутренняя сущность. — От нетерпения я топнула ногой в воздухе.

— Ты упертая, как не знаю что. Откуда в одном человеке столько раздражающих качеств сразу. — Он хлестнул меня своим коронным ужасающим взглядом, и по спине побежали мурашки. 'Моментально придавать лицу налет высокомерной дьявольщины — его конек'. — Глаза в темноте казались бездонными и опасными, как черные дыры в бесконечном космосе. Пожалуй, на этот раз он переполнил чашу моего терпения. — 'Ну почему ни одна из наших встреч не может закончиться миром'.

— Все! Хватит! Предлагаю вечер экспериментов считать закрытым, — высокомерно произнесла я, стараясь не сорваться на крик. Влетела в окно и хлопнула створкой перед лицом господина Вильсона. Жесткие губы скривились, а я еще несколько минут наблюдала за тем, как он опускается вдоль стены гостиницы, а затем удаляется уже пешком неспешным прогулочным шагом, словно не парил несколько минут назад под облаками, а совершал вечерний моцион.

Закрыв жалюзи, я стянула с себя мерзко липкую сырую одежду. Комната окоченела из-за оставленного открытым на всю ночь окна, в ней было немногим теплее, чем на улице. Отправившись в ванну, я встала под горячие душевые струи, и только основательно прогревшись, окончила водные процедуры и юркнула под одеяло. Количество вопросов опять превалировало над ответами. С одной стороны, меня распирало любопытство. Я точно идентифицировала попытку души проникнуть в прошлое, но почему же в этот раз ничего не вышло? С другой стороны, вспомнилась омерзительная сцена ярости, рвущейся наружу и крушащей все на своем пути, и мне захотелось тут же сбежать куда-нибудь подальше, вскочить и немедленно собрать вещи. Остановило лишь чистое, не затуманенное эмоциями, знание — убежать от себя невозможно, а, значит, отдаюсь в руки мудрого жизненного потока.

Иногда просто не имеет смысла бороться с течением, жизнь умнее, она лучше знает, как преодолеть очередной крутой поворот или порог. После долгих метаний я научилась доверять ей, и когда чувствовала, что силы на исходе и сопротивление бесполезно, просто позволяла жизненному течению вынести меня туда, куда ему заблагорассудится.

Слишком устала я за этот длинный день, и еще более длинные вечер и ночь, но, засыпая, думала лишь о незабываемом парении в бездонной пучине неба, и боюсь, что при этом безумно улыбалась.

Там, где Я

У каждого есть шкала самых неприятных ощущений, способных в дальнейшем испортить любой даже очень радостный, безмятежный и позитивный день. Вам может, присниться кошмар, и утро омрачится впечатлениями от криков и ужаса, к тому же дополнится влажными простынями, пропитанными холодным потом. Вы можете открыть глаза и увидеть за окном плотно сгустившиеся тучи и мерзко моросящий дождь, при том, что машина в ремонте, а на работу все равно нужно идти. И самое неприятное, по шкале моих личных ощущений, это если за час или полтора до самостоятельного пробуждения или пробуждения при помощи приятных звуков будильника — птичьего щебета или журчащего морского прилива, вас будит звонок телефона, с мелодией, не предвещающей ничего хорошего. Звонок с 'любимой' работы. У одного из моих знакомых на такой звонок установлен гимн Российской Федерации. Где он работает, признаваться не буду, могу лишь констатировать, что, по его словам, при звучании этой мелодии он никак не может отучить себя вскакивать и вытягиваться по стойке смирно, застань она его даже в постели в позднее время суток. При этом менять мотивчик он не желает, ссылаясь на стойкую его ассоциацию с работой. Ничего не поделаешь, в наше время люди самовыражаются всеми возможными способами, в том числе, излюбленными рингтонами в телефонах.

Моя трубка с утра разрывалась более безобидными звуками, но на курорте услышать этот аккомпанемент я надеялась меньше всего. Звонить мог только Олег, и только в самом крайнем из крайних случаев. Мозги закопошились сгустками неприятных и тревожных подозрений, пока я не открывая глаз, шарила рукой по кровати, ища источник раздражения. Притвориться, что меня нет, я сплю, ушла на фронт или попросту умерла, не позволяла врожденная преданность делу.

— Быстро, коротко, не рассусоливая! — скомандовала я, нажав на кнопку ответа, готовая услышать, о крушении системы безопасности, кознях хакеров и просто злоумышленников, сокращении отдела, истерике директора, извержении вулкана, атомной бомбе, заложенной прямо в одном из серверов сети.

— С Днем рождения! — гаркнул торжественный, хотя и немного сбитый недружелюбным приветствием баритон Олега, поддерживаемый на фоне еще несколькими нестройными голосами сотрудников. Спросонья доходило до меня медленно.

— Ты что, так пошутил? — ничего не соображая, пробурчала я.

— Насчет чего? — смутился мой зам.

— Насчет только что сказанного. Я родилась весной, когда солнце уже на половину опустилось за кромку Нила.

Олег поперхнулся, и в трубке послышался сдержанный кашель.

— Это не я пошутил, а природа, — приходя в себя, промямлил он и продолжил более твердым голосом. — Ты родилась девятнадцатого октября. И либо в твое личное дело закралась грубая, я бы даже сказал, политическая ошибка и, следовательно, год назад, когда мы отмечали в 'Профите' твое двадцатисемилетние, ты нагло обманула весь дружный коллектив, либо вчера ты курила нечто неидентифицируемое и противозаконное.

Публика на фоне испуганно притихла.

Я осмотрелась, переваривая сказанное. За окнами уже вовсю бушевал солнечный осенний день, даже сквозь жалюзи просачивался его мягкий медовый свет, я отчетливо услышала, как порывы шквального ветра срывают с деревьев живописную листву и, наконец, поняла, где нахожусь. Судя по всему, для меня прошлое, мягко говоря, перепуталось с настоящим, что немудрено, исходя из скорости, с которой я в последнее время то проваливалась в первое, то выныривала во втором.

Олег все еще сопел в трубку.

— Это была шутка, — поспешила я исправить оплошность, впрочем, не особо удачно.

— Да ну? А я уж решил, что ты со вчерашнего дня отмечаешь сегодняшний, — хохотнул заместитель. Голоса на фоне выдохнули и слегка оживились.

— Спасибо за поздравление. Как там у вас? Все нормально? Без эксцессов?

— Все спокойно, шеф! Стабильность — признак мастерства, — отрапортовал мой заместитель. — Ладно, отдыхай, а то, похоже, я невовремя. Хорошо тебе отметить. Арин, только так сильно не увлекайся, — добавил он, снизив голос до шепота.

Уронив телефон на соседнюю подушку, я укрылась с головой, очень хотелось еще поспать, ведь ночка выдалась сумасшедшая. Но сон не шел. Промаявшись, некоторое время, сдернула с взлохмаченной головы одеяло и отправилась в ванную. День пошел своим чередом. Я даже задумалась о том, насколько легко переношу не свойственное мне состояние безделья, но, с другой стороны, событий и так хватало.

Позвонила как всегда радостная Алиска в своем незабвенном стремлении нажелать мне всего, и побольше, причем в кратчайшие сроки. На мое справедливое замечание о том, что за год я вряд ли успею и влюбиться, и выйти замуж, и завести пару крошек мальчика и девочку, она как всегда невозмутимо ответила, что было бы желание. И даже мальчик с девочкой могут родиться через девять месяцев разом, а, следовательно, на все остальное у меня уйма времени, три месяца это вам не халам-балам.

Недавние открытия так закружили меня, что о собственном дне рождения память напрочь отшибло, я даже перепутала дату, сместив ее во времена до нашей эры, спросонья подумала, что нахожусь в Древнем Египте. Олег наверняка решил, что заотдыхавшаяся начальница сбрендила.

— Двадцать восемь, — произнесла я вслух.

Никогда не относилась к женщинам, панически боящимся каждого следующего дня рожденья, а может, эта болезнь заразительна лишь за пределом тридцатилетия, но что-то очередная дата настигла меня слишком уж быстро, хотя отражение в зеркале пока радовало, а значит, беспокоится не о чем.

И, конечно, было в этом дне нечто особенное, кардинально отличающее его от двадцати семи предыдущих. Самый неоценимый подарок осень вручила мне заранее, к нему прилагалось множество страхов и негатива, но главным было то, что гулкая пустота внутри больше не накатывала тошнотворными волнами, сейчас я себе ощущала более настоящей, чем за всю прожитую жизнь. А еще знала наверняка, что не грозит мне одиночество, не то одиночество, от которого могли спасти окружающие люди, им то я, как раз, никогда не страдала, а то внутреннее щемящее ощущение, от которого становилось дурно, будто даже среди толпы я накрыта стеклянным куполом, невидимой преградой отделяющей меня от остального мира. Даже если никогда не заведу столь нужный и модный во все времена предмет мебели — мужа, навязанный социумом и, тем не менее, не способный спасти от внутренней пустоты, и входящий к нему в комплект пакет крикливых отпрысков, теперь я не одна, не одна навсегда, хочу я этого или нет, хочет он этого или нет, но мы под этим куполом вдвоем. Мы можем совсем не видеться, главное, чтобы моя половина энергии чувствовала вторую половину.

В связи с этим я испытывала странные эмоции, словно когда-то давно, возможно даже, при рождении, мне вырезали один из жизненно важных органов, внешне не заметно, но внутри я была калекой, не подозревала об этом, а теперь орган вшили заново или он материализовался сам по себе. Все не важно, все меркнет пред тем, что я нашла недостающую часть самой себя. И пусть эта часть находится вне меня, и ее физическое воплощение далеко не идеально и безумно бесит и пугает одновременно, главное, я нашла, то без чего я — не я, а лишь вялая тень себя настоящей.

Кстати, о половине себя. Я уловила, что англичанин находится далеко, возможно за пределами города. Для проверки попробовала подняться выше в воздухе, ничего не вышло, больше, чем два сантиметра тело не желало преодолевать, энергия ослабела из-за отдалившейся второй части силы.

'Интересно, он рванул выполнять мое высмеянное им же вчерашнее предложение?' — задалась я вопросом. Впрочем, даже это не могло испортить приподнятого настроения.

Я решила выйти, как говорится, в люди. Перспектива того, что я могу погибнуть, пока Даниэль удаляется в неизвестном направлении, серьезно пугала, но нельзя же из-за этого вечно сидеть в номере и ждать его как жена декабриста. К тому же, что мой выход может изменить? Господин Вильсон в любом случае далеко и если сегодня мне уготована смерть, затаившись в номере, я ее точно не предотвращу, ну хотя бы потому, что в прошлый раз она настигла меня именно здесь.

Я собралась во чтобы это ни стало провести день насыщенно и весело, пусть даже никто вокруг не знает о моем празднике. Для начала долго шурудила в недрах шкафа. Выбрала лавандовую юбку, серебристый жакет с кокетливыми металлическими вставками, вдела в уши объемные серебряные серьги и закрутила волосы в слегка замысловатую строгую прическу, добавившую к сегодняшнему слишком легкомысленному образу малую толику сдержанности. Очень хотелось быть обольстительной, желанной и недосягаемой.

Расширившиеся глаза Димы, почти выпрыгнувшие из орбит при моем появлении в обеденном зале, подтвердили, что задуманное удалось на славу. К тому же, пока я двигалась к столику, заинтересованные взгляды и других мужчин блуждали по моей фигуре.

— Арина, где же вы пропадали? Я так без вас скучал. — Дима махал мне рукой из-за пустого столика, жестом приглашая присоединиться. Все посетители с любопытством воззрились на нас. Бизнесмен из России сегодня необычайно осмелел, что ж, не удивительно, жены не наблюдалось в зоне видимости.

— Где же ваша постоянная спутница? — вопросом на вопрос ответила я, присаживаясь напротив.

— Она сегодня посвящает день только себе и, соответственно, только моим деньгам. 'Ах, Дима, Дима, чего же еще ты ожидал. При таком неописуемом кобелизме, толстый кошелек это чуть ли не единственная радость в ее жизни', — сделала я свой вывод, обкусывая тост и запивая его обжигающим чаем.

— Так где же вы были несколько последних дней? — продолжал он допытываться.

Задумалась я лишь на секунду. Самый правдивый ответ звучал бы так: 'Посетила Швейцарию пятнадцатого века и Древний Египет, общалась с интригующим англичанином и, в довершение, парила с ним под облаками. Тьфу, похоже на слащавые впечатления романтично настроенной девушки, хотя по факту, романтикой в эти дни и не пахло'.

— Ну, я тоже занималась собой, самопознанием, скажем так.

— Вы как всегда сплошная загадка, — улыбнулся мужчина и попытался накрыть мою руку своей ладонью с аккуратно обработанными ногтями, на ней виднелись следы давних мозолей, даже дорогой маникюр не смог полностью скрыть прошлое.

'М-да, судя по руке, твой путь к обеспеченной жизни пролегал тернистыми тропами', — подумала я, предупредив его жест за секунду и плавно опуская руку со стола на колени. Его рука упала на пустую скатерть, и он расстроено отвел взгляд.

— Хотите прогуляться? — с сомнением в голосе предложил Дима.

Я минутку помедлила, он, конечно, не был самой желанной компанией, но в его обществе было легко, не то что в присутствии некоего индивида. Пришлось тут же отогнать от себя ненужную мысль. 'Почему бы и нет, отдохну от причин и следствий. C бизнесменом не надо поддерживать разговор и бояться колких взглядов'. — Да и вообще проводить день рождения в одиночестве попахивает замашками старой девы, к коим я себя не относила.

Кивнула, заключив, что это наилучший вариант. Он радостно приободрился.

— Куда бы вы хотели сходить? Ресторан, казино?

— Хочу именно погулять. Природа здесь во истину редкой красоты. Я не поднималась еще на южный склон, говорят, что с плато открывается впечатляющий вид. Предлагаю присоединиться к пешему подъему с экскурсоводом.

Диму не особо вдохновило мое предложение, но он, очевидно, решил за неимением лучшего, согласится на то, что есть. Я же не собиралась оставаться с ним наедине и давать лишний повод для его фантазий и лишние волнения его жене, хотя подозревала, что ей глубоко безразличны похождения муженька, и одергивала она его машинально, скорее из чувства собственничества, чем по причине большой любви.

— Узнаю, во сколько и откуда начинается экскурсия и вернусь, не уходите. Он поднялся и, направившись к выходу, потом остановился и обернулся:

— Вы точно дождетесь меня?

— Сегодня вкусный обед, и спешить некуда, — уверила его я.

Он вернулся через двадцать минут, когда мне уже поднадоело ждать, а не слишком приятный мужчина, сидящий с двумя спутниками за соседним столиком, как раз решился подойти ко мне и даже начал приподыматься из-за стола. Я почти не смотрела в его сторону, но заранее придумала отговорку для любого озвученного им приветствия.

Дима вошел и, смерив мужчину недовольным красноречивым взглядом, стал горячо извиняться за ненамеренную задержку. Он объяснил, что подъем начнется через полтора часа с центральной развилки туристических троп, но тут зазвонил мой мобильный.

— Встретимся там через полтора часа, хорошо? — Я достала телефон и вставала из-за стола.

— Хорошо, только... — Он хотел что-то еще добавить, но я уже проследовала к выходу и, нажимая кнопку вызова, помахала ему рукой, прошептав: 'До встречи!'

— Здравствуй, с Днем рождения! — прозвучал из динамика мягкий знакомый голос. Я не сообразила посмотреть на дисплей, прежде чем ответить, иначе, скорее всего, проигнорировала бы входящий вызов. Звонил Алексей, а я не хотела слышать его голос, его поздравления. Мы расстались очень мирно, без скандалов, разборок и деления любимого питомца, которого у нас, к счастью не было. Я не испытывала боль или отторжение, но ощущение неловкости сопровождало каждый наш случайный разговор, и именно поэтому я не желала слышать этот голос. После разрыва мы однажды встретились на улице и еще один раз в кафе, к пончикам которого оба неровно дышали, теперь я обходила эту улицу и это кафе, стараясь избежать ощущения неловкости, а пончики сменились круассанами с сыром.

— Спасибо. Как ты?

— Нормально, закончил проект, через неделю еду на семинар в Дрезден.

— Поздравляю, этническая родина ждет с распростертыми объятьями, — искренне порадовалась я. Мой бывший обожал Германию и собирался уехать туда на постоянное место жительства, а каждая командировка приносила ему массу положительных эмоций, его вечно сомневающейся и меланхоличной натуре это всегда шло на пользу. Впечатлений от поездки хватало обычно надолго, в такие моменты наше с ним сосуществование напитывалось жизнью. Так что сейчас сработал рефлекс, мы уже давно не вместе, а радость за него никуда не делась.

— Да, собираюсь в следующем году самодепортироваться отсюда. — Голос прозвучал с редкими для него нотками восторга. — А как ты? Как работа? — Он как обычно задавал правильные вопросы, слишком уж хорошо меня знал.

— Все как всегда — моя жизнь.

— Ну хорошо, не буду отвлекать, у тебя там наверняка намечается шумное веселье.

— Что-то типа того, — выдавила я, пытаясь сложить в слова то, что давно хотела сказать, то, в чем нуждалась. — У меня есть к тебе небольшая просьба.

— Да, слушаю, — с поспешной готовностью ответил он. — Алексей был всегда безукоризненно вежлив — плоды прекрасного воспитания, и именно поэтому я испытывала такие трудности с озвучивание того, что уже вертелось на кончике языка.

— Не звони мне, пожалуйста, больше.

Воцарилось тягостное молчание. Впервые я поняла, что горечь на губах может быть следствием произнесенных слов. Я ждала его реакции, представляя, что возможно хотя бы раз в жизни он даст волю эмоциям, напрасно — он никогда не изменял себе.

— Прощай...

На ходу запихивая телефон в сумку, я снова терзалась угрызениями совести и неловкостью. Алексей всегда выделялся среди моих знакомых острым умом и проницательностью, и естественно все сразу понял. Как и я, он осознавал, что остаться друзьями нам не под силу. Иногда так бывает, с людьми, которые не стали друг для друга родными — не нужно ни ссор, ни скандалов, достаточно просто признаться в том, что как ни крути, а некоторые навсегда остаются чужими, пусть их связывают отношения, секс или даже дети.

Все окончательно было обрезано, стерто, выжжено, и я тряхнула головой, пытаясь позабыть этот разговор и часть жизни, ему предшествовавшую.

В номере, выбирая что-нибудь более подходящее для пешей прогулки, выслушала пожелания и наставления бабушки и констатировала, что больше мне никто сегодня не позвонит. Только пять человек знали этот мой номер, и четверо уже отрапортовали поздравления. Оставался еще пятый, но ждать его звонка даже в голову не приходило. О радостной дате он не имеет ни малейшего представления, и позвонить мог, только если ему понадобится удаление на очень большое расстояние, но я твердо решила, что пока не закончится отпуск, я отсюда ни ногой, и ему придется подождать. Губы растянулись в злорадной ухмылке. Думать о нем совсем не хотелось, но назойливые мысли все равно умудрялись конденсироваться в голове. Его глаза не выпускали меня из плена даже сквозь воспоминания. Удивительное состояние двойственности царило внутри меня — внутренняя сущность стремилась находиться поближе, притягиваемая, как магнитом, второй частью энергии, но в тоже время тело реагировало на англичанина как на скрытую, но неоспоримую опасность, дыхание сбивалось, по спине пробегали мурашки, а ноги, будь их воля, уносили бы меня подальше. Очевидно, слишком большой отпечаток оставил на душе инквизиционный костер, будто выжженная каленым железом отметина.

Времени до намеченного подъема на плато еще оставалось достаточно. Я залезла с ногами в кресло и, не забывая поглядывать на часы, предалась раздумьям о прошедшей ночи. Ее пропитывала мистика и разноуровневый страх, как и почти каждую минуту с тех пор, как я впервые увидела колкие изумрудные глаза. Мне казалось странным, что я все еще существую в этом пограничном состоянии между настоящим и какими-то мистическими дрейфующими реальностями прошлого и не схожу с ума от разнообразия собственных воплощений, накладывающихся временами друг на друга. Девушка на скале, Элиза, Этха...

'Кстати, как ее, то есть меня звали в восемнадцатом веке? — всплыл не возникавший ранее вопрос. — Самое время проверить объяснения англичанина относительно повторного погружения в прошлую инкарнацию. Раз к детству самой первой жизни придется добираться с некоторыми сложностями, оставлю ее на потом, а свои способности к погружению испытаю на чем-нибудь более простом'.

Устроилась поудобнее в кресле, радуясь, что на этот раз не окажусь на полу, как раньше. Отмела все ненужные мысли и желания, отыскала тут же всплывшие на поверхности сознания податливые пузырьки, затем собрала их по всем частям тела и просто сосредоточилась на том, что хочу оказаться в том моменте своего прошлого существования, который всплывал в памяти восемнадцатого века. Я помнила, откуда и при каких обстоятельствах оказалась на скале. Для надежности визуализировала тонкие пальцы с коротко обрезанными ногтями и край атласной туфельки. Мысли о пропасти и бушующем внизу море, как могла, отгоняла от себя, хотелось попасть в более ранний временной промежуток. Боль это не то ощущение, к которому стремишься, даже зная, что жизнь, в сущности, вечна, инстинкт самосохранения вопреки всему упрямо твердит о необходимости обходить боль любыми возможными способами, и кем бы я ни была, боялась боли ничуть не меньше, чем люди.

Даниэль оказался прав, все получилось проще, чем выглядело на словах. Пузырьки забились, запульсировали внутри меня, сила выталкивалась на волю из пленившего ее тела. Очертания стены и телевизора прямо перед глазами стали смазываться, как акварель, на которую плеснули водой, замельтешили вокруг предметы, сила закрутилась спиралью, давая возможность видеть расплывчатые очертания того, что еще секунду назад находилось за спиной вне поля зрения. На крошечном вдохе, инстинктивном, но не являвшемся необходимостью, промелькнула целая вечность быстрой, струящейся хрустальной жидкости, отражающей пронзительную зелень неведомого, и окруженной безмолвной пустотой. Сложно было уговорить себя и не задержатся в этом естественном состоянии, более естественном, чем любая физическая оболочка любой из уже прожитых жизней.

На выдохе меня удивило, что предметы перед полуопущенными глазами снова размыты, и поза, в которой я сижу, не изменилась — ноги, подогнутые под себя, мостились в удобном мягком кресле. Закралось подозрение, что из-за неопытности я вернулась в реальность, так и не достигнув восемнадцатого века, но солоноватый вкус на губах и ударившие как в гонг посторонние слова в голове переубедили меня.

Слезы текли по щекам, не давая зрению сфокусироваться, и оставляли щекочущие следы на коже, хотелось вытереть их тыльной стороной ладони, но, как обычно, в подобных ситуациях приходилось прятать свои хотения подальше. К тому же руки были заняты, они импульсивно сжимали резные подлокотники кресла.

Кровь стучала в висках, голова болела, я вообще не понимала, как она до сих пор не лопнула от мрачной безысходности, в которой находилась Я — Прошлая. Мысли звали любимого человека, игнорируя имя, взамен ласкали его различными нежно-приторными эпитетами. Точнее, такими они являлись для Я — Арины, но Я из восемнадцатого века, захлебываясь от переполнявших чувств, никак не могла подобрать нечто, словесно подходящее к мужчине, образ которого, как рябь на воде, сопровождал нерадостные раздумья. Я — Арина могла видеть его почти четко в мыслях девушки — самоубийцы.

Он был очень привлекателен. Выразительные зеленые глаза, легкая улыбка, будто случайно коснувшаяся лица. Верхнюю губу скрывали светлые усы, а подбородок обрамляла короткая, аккуратно подстриженная борода того же светлого оттенка спелой пшеницы, что и волосы на голове. Вроде бы все лицо выражало благодушие, но в глубоком взгляде скрывалась колкая насмешка. Кто бы ни стал объектом этой его реакции, ему, или скорее ей, можно было только посочувствовать. Я — Арина уже неплохо изучила выражение этих глаз и снова пожалела бедную глупую девочку, которой была два века назад. Похоже, Даниэль говорил правду — его прошлая инкарнация откровенно не выносила меня.

'Хотя чему удивляться, он, во все времена меня откровенно не выносит, множество веков подряд', — признала как должное Я — Арина, проталкиваясь сквозь образ красивого мужчины, неотступно маячившего в воображении Я — Прошлой.

Размышлять о чем-либо в этом теле было сложнее, чем при погружении в другие жизни, часто мысли на полпути обрывались встречным движением трагичных мыслей Я — Прошлой. Невольно Я — Арина поддавалась этой черной безысходности, накладывая на изображение светловолосого мужчины черты Даниэля, тем более что глаза за два столетия так и не изменились. Тоска взвыла внутри больным волком, ее было трудно остановить. Боль Я — Прошлой не вызывала вопросов, но почему на мгновение нестерпимая горечь захлестнула и Я — Арину? Хотелось увидеть в нейтральном взгляде мужчины что-то другое, что-то, совершенно ему не свойственное, что-то на что, Я — Арина подозревала, он не способен.

Слезы текли по щекам, заканчивая свой путь мокрыми пятнами на персиковом платье. Я — Прошлая задыхалась в тяжелом одиноком безмолвии этого помещения, изнывая от тоски и безнадежности. Казалось, что с каждым вздохом потолок опускается все ниже, а стены смыкаются, норовя сойтись в одной точке и раздавить.

Я — Арина знала, куда пойдет, и не желала еще раз переживать ужасный момент самоубийства. Хотелось просто вспомнить еще одно из своих имен и заодно попробовать поискать в этой жизни ключики к ответу на вопрос кто же мы с Даниэлем. Ведь теоретически зацепки могли найтись в любой из инкарнаций. Приходилось ломать зубы о ребус прошлого в надежде получить разгадку как приз. Надежда странная, из разряда: 'Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что'. К тому же, было не известно, сколько продлится пребывание здесь, и от полутора часов осталось, наверняка, не так много. Я — Прошлая не спешила поведать интересующую информацию, а Я — Арина с каким-то мазохистским упорством внедрялась в такие чужеродные, передуманные когда-то размышления, ожидая, что Я — Прошлая, наконец, упомянет собственное имя или хотя бы обронит вскользь, в контексте очередной несбывшейся мечты о желанном мужчине рядом. И без того тяжелое положение еще и осложнялось содержанием каждой новой самоуничижающей мысли, они наносили душевные травмы так же легко, как запретные удары под дых наносят физические.

'Я безобразна, наружность противной жабы. Если бы он только мог заглянуть за завесу внешности, может, и нашел бы приятные качества. Я могла бы стать самой преданной, верной и хорошей женой на свете. Но как можно за этим уродством разглядеть хоть толику прекрасного?! Разве возможно в черном найти белое?!'

Находиться в этой жизни оказалось даже труднее, чем гореть на инквизиторском костре в теле Я — Элизы. Там убивали предательство и огонь, здесь — моральное измельчение себя самой в порошок. Самолюбивая самоуверенная натура Я — Арины, вслушивающаяся во внутренний монолог с заднего плана, сопротивлялась столь неприятному мнению о себе. Обвинения в свой адрес клубились в голове почти как богохульство.

В средневековой Швейцарии я сочетала в себе практически все возможные внешние и внутренние достоинства. В Древнем Египте была чрезвычайно умной и обольстительной наложницей, и пусть под атласной оливковой кожей текла отравленная кровь маньяка и убийцы, я обожала саму себя там. Двадцать первый век обнажил во мне массу недостатков, но при этом они заглушались большим количеством, как мне казалось, достоинств, пусть ложных, но я, опять же, любила себя. Здесь же я себя ненавидела, и это испытание выматывало и высушивало хуже песчаной бури в пустыне.

Глаза на мгновение оторвались от складок платья и терзавших кружевной платок рук и напряженно уставились на женщину, сидевшую напротив. Странно, она отсутствовала в мыслях Я — Прошлой.

'Как просто я реву в чьем-то присутствии, а женщина так бесшумна и незаметна, словно неодушевленный предмет мебели, — с трудом прорвалась Я — Арина. — Еще и очень некрасива, бедняжка, ей можно только посочувствовать'. — Я — Арина невольно прониклась жалостью.

Широкое круглое лицо, грузный картофелеобразный нос, тонкие, почти незаметные губы, большой рот с оттянутыми вниз уголками, как на карикатурных картинках, изображающих грустных человечков. Кустистые суровые брови смотрелись бы отвратно даже на мужском лице, не говоря уже о таком бледном женском. В довершение ко всему это 'великолепие' словно приперчили коричневато — оранжевыми конопушками, при этом волосы не были рыжими, как можно было бы ожидать, а имели неуместный мышиный оттенок. И только, когда Я — Арина обратила внимание на заплаканные глаза, мысли скомкались, как лист бумаги в кулаке покинутого музой писателя, пока мысли Я — Прошлой безостановочно твердили одно и тоже слово: 'Урод, урод, урод, урод. УРОД...'

Лишь глаза были прекрасны, цвета сочной весенней зелени, и если бы Я — Арина могла кричать, то заорала бы. Оказывается, Я — Прошлая не разглядывала постороннюю женщину напротив — это оживший кошмар любой самолюбивой натуры сейчас отражался в овальном зеркале с черной кованой рамой, которое висело на противоположной стене. Слезы хлынули с новой силой, голова дернулась в сторону от отражения как от грубой пощечины. Я — Арина безмолвно поблагодарила за это своевременное действие, психика вряд ли смогла бы долго выносить такое зрелище.

'Господи, а я еще критически оценивала якобы несовершенство своего лица и фигуры', — шепнула внутри Я — Арина, до смерти желая пожалеть себя из прошлого, погладить, словно воющего щеночка.

Одно и тоже оскорбительное слово заполняло голову. Впервые в жизни Я — Арина точно, даже буквально поняла фразу 'побывать в чужой шкуре'.

'М-да, до этого шкурки попадались попривлекательнее. Здесь бы пригодились хорошая стрижка, прикрывающая уши, качественный продуманный макияж и тогда возможно..., хотя нет, скорее ринопластика, тонна грима и аккуратный парик'.

Тело легко вспорхнуло с кресла и направилось к распахнутому в обширный сад окну, из которого долетало божественное благоухание. Аромат цветущих плодовых деревьев опьянял и успокаивал одновременно. Я — Прошлая, присев в проеме окна, всхлипывала и вытирала зареванные щеки тонкими нежными пальчиками, совершенно не сочетавшимися с грубым лицом. Я — Арина подивилась, насколько тело не гармонирует с лицом, хрупкая, даже субтильная фигура, тонкие запястья и пальцы, выпирающие ключицы, бледная полупрозрачная кожа, изящные движения трепетного создания и лицо Бабы — Яги из сказок. Трудно было поверить, что все это возможно соединить воедино, но природа иногда умеет оригинальничать.

В мыслях Я — Прошлой снова появился желанный образ, он развернулся как победоносный флаг, как святая икона для верующих душ, и Я — Арина вновь залюбовалась его неподдельным совершенством, невольно сравнивая с другим лицом, менее идеальным, но более притягательным и таинственным, с жесткостью черт и холодом глаз. Первое словно лепили из податливой глины талантливые руки, тщательно обводя все необходимые округлости и изгибы, педантично сохраняя пропорции, а второе будто вырезали из неподдающегося несгибаемого металла, даже при тщательной обработке оставляющего острые края и резкие, чуждые гармонии линии. И все же я чувствовала, что истинной сущности Даниэля больше соответствует второе. Опомнившись, Я — Арина тут же попыталась укротить разыгравшееся воображение, это оказалось несложно, поскольку губы приоткрылись, и первые нежно-легкие звуки вырвались в цветущий сад, заставляя любые раздумья испариться.

Песня вспорхнула легкой птицей в бездонную синь неба. Звуки были невесомы, как пушистые перышки, мелодия гармоничной и струящейся, как кристальный молодой родник, сияющий под солнечными лучами, а вот слова убивали обезумевшей тоской и грустью, от них щемило сердце, и на ресницах зависали очередной порцией слезы.

Песня плакала о судьбе, роке, фатуме и несбывшихся мечтах, она затягивала в безысходность как в мрачный глубокий колодец. Я — Прошлая, еще об этом не подозревая, уже сейчас совершала первые шаги к обрыву, который в итоге окончательно прервет эту жизнь. Сад затих, как бы безмолвно внимая божественному голосу, чистому и сильному, с широким диапазоном. Иногда голос воспарял высокими нотами, а порою снижался до крайности.

Мысленное пространство очистилось, даруя временную свободу Я — Арине, лишь утонченно прекрасное лицо мужчины плыло по краю сознания. Освободившееся место не преминуло наполниться очередной очень контрастной и неожиданной порцией мыслей Я — Арины. Голос пел на английском языке, и оскорбления, которые не посчастливилось застать Я — Арине в теле Я — Прошлой, соответственно, тоже выражались английскими словами, что не удивляло, но улавливалась во всем этом одна странная, не замечаемая ранее особенность. Я — Этха говорила и думала на древнеегипетском языке, Я — Элиза на итальянском, а в этой жизни Я — Прошлая на английском. Я — Арина после экскурсий в прошлое вспомнила каждый из этих языков, но воспринимала их, подслушивая на задворках сознания, одинаково, словно это один и тот же родной язык.

'Тогда на каком же языке я думаю, посещая прошлые жизни? — задалась вопросом Я — Арина. — На каком языке я думаю в данный момент?'

То, что это не русский и не английский, что было бы логично предположить, стало понятно сразу. И вот, что интересно, название данного языка Я — Арина не знала, да и, прислушавшись к себе, поняла, что само звучание мыслей, если можно так выразиться, было не похоже ни на один из уже известных памяти языков. Слова обычные и понятные, но всплывали они каким-то чуждым сочетанием световых вспышек. Я — Арина попыталась представить, как бы они звучали, произнесенные вслух и отчетливо поняла, что язык, на котором Я — Арина думала, путешествуя по волнам памяти, не приспособлен для выражения речевым аппаратом. Это было совершенное сплетение мерцающего света, гармоничное и прекрасное. Стало ясно, что этот, так называемый мысленный язык объединяет все мои жизни, но при этом не принадлежит ни одной из них, оставаясь обособленной деталью, свойственной только внутренней сущности.

Между тем песня отыгрывала последние аккорды, голос встрепенулся витиеватой музыкальной фразой и постепенно затих, сойдя на нет. Мрачные и прожигающие как кислота размышления Я — Прошлой снова заполнили голову, ограничивая Я — Арину. Они стремились отыскать выход из сложившейся ситуации, но находили его лишь у подножья скалистого обрыва, лишь в скорой и освободительной смерти. Страшно было вслушиваться в их черную глухую обреченность. Молоденькая девушка с каждым мигом все сильнее убеждала себя пожертвовать жизнью ради счастья любимого человека, наивно считая, что другого выхода нет. Всеобъемлющее чувство настолько поглощало, что Я — Прошлая спокойно думала о своем жертвоприношении, сожалея и оплакивая лишь не способную сбыться мечту просыпаться и засыпать рядом с обожаемым мужчиной.

Слушая, Я — Арина уже вторично подверглась силе настоящего чувства, ведь Я — Элиза знала о нем все. Преклонение и служение одному единственному человеку приобретало ужасающие масштабы, пронизывая все тело непередаваемой бескрайней нежностью. Любовь так плотно заполняла сердце, вытесняя остальное, что для себя там просто не оставалось места, она была огромна и несоразмерна с хрупким тонким телом, казалось странным, как весь этот объем эмоций умещается внутри. Чувство наполняло каждую крохотную частичку Я — Прошлой, стремясь вылиться наружу и прикоснуться к желанному объекту, к тому же, ощущалось в нем нечто исключительное, непознанное, святое. Его не загрязняло эгоистичное желанием обладать, напротив, оно было настолько искренне и светло, что удивительно, как еще не просвечивалось сиянием сквозь тонкую кожу невзрачной девушки.

Я — Арине хотелось кричать, переубеждать, уговаривать. Как жаль, что прошлое не могло услышать будущее. Хотелось вопить о том, что Я — Прошлая исключительно индивидуально прекрасна в своем умении испытывать чувства, в своей доброте и искренности, растолковать, что только за это уже стоит себя любить, ну хотя бы чуточку, что можно найти другой, не фатальный выход. Но куда там...

На краткие минуты наступила передышка, пауза заполнялась лишь все тем же незабвенным образом, на этот раз дополненным воспоминанием о приятном обволакивающем мужском голосе. В Я — Арине больше не осталось и доли насмешки и скептицизма, как бывало в гостях у Я — Элизы.

'Как жестока порою жизнь, мои воплощения были такими разными, в чем-то счастливыми, а в чем-то несчастными одновременно. Если бы появилась возможность соединить в одном человеке целеустремленность, твердость и царственность Я — Этхи, гармоничность и всепрощение Я — Элизы, божественный голос, доброту и бескрайнее умение любить Я — Прошлой, несгибаемую уверенность в себе и в реализации любой, даже самой несбыточной цели Я — Арины, то получился бы идеал, незыблемый, совершенный, недостижимый, и, наконец-таки, счастливый', — думала Я — Арина, а слезы все бороздили проторенные дорожки по нежным щекам. Но пришлось тут же опротестовать свою же глупую идею, представив в одном человеке все эти качества и поняв, что их невозможно связать воедино. Например, исключительной красоте гордыня мешает соединиться с умением бескорыстно любить. Зачем любить кого-то еще, если объект любви уже существует так близко, ослепительно отражаясь в зеркале, только рукой подать. Абсолютную целеустремленность редко можно повстречать под руку с добротой, поскольку первая в большинстве своем означает умение переступать через все, а порой идти даже по трупам. Твердость же, приняв благородный порыв за неуместную жалость, непременно вступит в конфликт с желанием простить даже самое страшное предательство. Конечно, из всего этого существуют исключения, но они слишком редки и сомнительны.

Похоже, зря люди винят судьбу в своих досадных несовершенствах, возможно, на самом деле, каждый из нас представляет собой правильно подобранный набор черт, способных бесконфликтно сосуществовать.

За окном в саду контрастно зеленели деревья на фоне глубокого неба, чирикали пичуги, но на душе Я — Прошлой не становилось легче, глаза взирали на мир словно сквозь просвечивающуюся черную кисею неизбежности принятого страшного решения. С каждой крохотной секундой бремя давило все сильнее. Я — Арина все чаще чувствовала себя так, будто грязно подсматривала в замочную скважину за чужой бедой, это носило оттенок какого-то жестокого безмолвного извращения. Забылись причины и следствия погружения, хотелось только вырваться из мазохистского плена таких непривычных несвойственных Я — Арине мыслей.

Даниэль не посвятил меня в то, как трудно всплывать из прошлой жизни, если ты-настоящий кардинально отличаешься от себя же прошлого. Очень сложно было заставить себя раствориться в этом существовании, признать, что искренняя обреченная девушка, приговорившая себя к гибели, действительно я. Сознание Я — Арины жаждало борьбы, не желая принимать смирение. Титанических моральных усилий стоило вынудить себя безропотно тонуть в омуте этого существования. Как раненый солдат, сжав зубы, терпит боль, лишь слегка сглаженную выпитым спиртом, когда из него вынимаю пули, зная, что потом будет легче; как сильный человек выдирает с кровью из сердца недостойный любви объект, испытывая неимоверные страдания, надеясь, что впоследствии будет лучше; как заботливая мать шлепает за провинность возлюбленное дитя и испытывает жесточайшие моральные терзания, уверенная, что это правильно, так и Я — Арина сходила с ума от мыслей Я — Прошлой, принимая прошлое как неизбежную реальность, погружаясь в отвратительную топь самобичевания лишь для того, чтобы вынырнуть.

Постепенно негромкие звуки сада стихли, ощущение слез на щеках перестало раздражать, и едва сила начала вырываться из тела, размазывая комнату, на самой грани возможностей слуха извне прорвался окрик, воспринятый скорее как шепот: 'Амела!'

Сознание узнало имя, внутренне откликаясь. Кто-то позвал меня там, в покидаемом восемнадцатом веке.

— Амела, — выдохнули мои губы, когда, вскакивая с кресла, я встала перед зеркалом. Голова кружилась, тело пошатывалось как пьяное, сказывались последствия погружения, но меня это не могло остановить.

'Я, это снова я! — ликовали разум, пока руки аккуратно прикасались к ровному маленькому носу, тонким бровям, медовым локонам, выбившимся из прически. — Как хорошо, что в настоящем я такая, а прошлое словно пережитый кошмар, к сожалению, не подвластный забывчивости.' Но следом за облегчением пришло другое — ощущение странной колющей неполноценности, Я — Амела была способна на силу чувств, мне недоступную. Такая сокрушительная полнота чистейших эмоций просто не ужилась бы с моей не столь искренней и чистой в настоящем натурой. Я слишком любила себя, и в моем сердце оставалось мало места для постороннего. — 'Может я просто пустышка, или же это разумный защитный барьер'.

Обратив внимание на часы, я стала, как ошпаренная, собираться и натягивать верхнюю одежду, понимая, что все равно уже опоздала. 'Надо не забыть спросить у англичанина как рассчитывать время, проведенное в прошлом, как именно оно разниться с течением времени в настоящем'.

Я как обычно искала на полках подходящую одежду, расчесывала волосы, и только заметив летящий навстречу флакончик с духами, поняла, что некоторые вещи двигаю щупальцем силы, причем проделываю это очень естественно, будто отрастила еще одну руку.

'Необходимо научиться контролировать это при свидетелях'.

Разочарование в Диминых глазах сменилось энтузиазмом, когда я, немного запыхавшись, подошла к развилке туристических троп. Вверх убегала облагороженная дорожка терренкура, поодаль между деревьев виднелась группа людей, от которых мы уже безнадежно отстали.

— Извините за опоздание.

— Ничего, я уже и не надеялся вас увидеть, — улыбнулся бизнесмен.

— Если поспешим, то догоним, — глядя на яркие пятна курток, с каждым шагом все больше исчезающие в деревьях, предложила я.

— Я не в том возрасте и статусе, чтобы бегать за экскурсоводом, — высокомерно отреагировал Дима. — Тем более что могу слово в слово пересказать вам все то, что сейчас слышат они, я сюда приезжаю уже в третий раз.

— Вашей жене не наскучил один и тот же курорт? — удивилась я, когда мы медленно, прогулочным шагом начали подниматься, не теряя из поля зрения идущих далеко впереди людей. В тропах легко можно было запутаться, свернув не туда на очередном повороте.

— Мне здесь нравится, а жен каждый раз брал разных. Так уж вышло, браки и разводы вошли у меня в привычку, — засмеялся мой спутник.

Почему-то я удивилась, хотя сейчас подобные вещи встречались сплошь и рядом.

— Осуждаете? — спросил Дима, уловив мою реакцию.

— Восхищаюсь!

Он удивленно приподнял брови, явно не оценив сарказма.

— Ну а вы? Расскажите мне о своей жизни.

— О чем конкретно? — притворилась я непонимающей.

— Все о том же.

Я красноречиво покрутила в воздухе правой рукой, с пустым безымянным пальцем.

— Ну кто же одевает на курорте обручальное кольцо, — посмеялся надо мной Дима.

— Вы, — ткнула я пальцев в увесистый перстень на его правой руке, буквально орущий о финансовом благополучии и полном отсутствии вкуса.

— Хм, ну на этот раз она слишком ревнивая, — нахмурился он.

— Метит территорию? — в ответ последовал смущенный кивок.

Я глядела по сторонам, впитывая обнаженную природу как губка, пока бизнесмен тяжело вышагивая рядом, бездарно ныл о своей жизни, об очередной нелюбимой жене, спиногрызах детях, порой перемежая жалобы хвастовством о деянии рук своих — бизнесе, вышедшем, по его словам, на мировой уровень.

Деревья смыкались над головой тяжелой прохудившейся крышей, сквозь дыры в ней просачивались озябшие лучи осеннего солнца, вспыхивая росой в листьях и обращая их в голографические картинки. Незаметно для себя я влюбилась по уши в эти места, а, скорее всего, любила их уже несколько веков и намеревалась возвращаться сюда еще не раз. Бизнесмен увлеченно болтал. С ним было легко изредка кивать головой, не вслушиваясь в слова, и думать о своем. Слишком красиво и спокойно было вокруг, слишком величественно и нарядно держался осенний лес для того, чтобы помимо всего этого великолепия я могла воспринимать неинтересный информационный поток о чужой биографии.

Тщательно игнорируя вспышки памяти о прошедшей ночи, я как назло постоянно возвращалась к ней мысленно. Не давала мне покоя неудавшаяся попытка погружения. Побывав сегодня еще раз в восемнадцатом веке, я окончательно убедилась, что вчера на высоте в компании англичанина душа пыталась окунуться в водоем памяти, так же скручивались внутри пузырьки, желая покинуть тело, так же расплывалось все вокруг. 'Но почему же вчера ничего не получилось? Возможно, что-то помешало. Страшно даже пытаться представить, какой я родилась в последней, не посещенной еще жизни, возможно чудовищем похлеще, чем в Древнем Египте или святошей, как в восемнадцатом'. — Обе крайности выглядели раздражающе неправдоподобными, но все же когда-то существовали, причем более неправдоподобной казалась вторая. Чем больше я думала о существовании, посвященном лишь желанному человеку, тем сильнее сочувствовала бедняжке Я — Амеле. Видеть только его, чувствовать только его и жить только им. В данный момент трезвым рассудком, не затуманенным вторым потоком мыслей, я осознала, что такие сильные чувства больше похожи на рабство, чем на дар судьбы, даже если они взаимны, ну а если уж нет...

Приблизительно через полчаса что-то изменилось — это Даниэль теперь не увеличивал, а сокращал расстояние между нами, выводя меня из глубокой задумчивости. Под кожей быстрее заскользили пузырьки, внутрь просочилось облегчение, чем ближе ко мне находилась вторая половина энергии, тем комфортней я себя чувствовала. Это было сродни зависимости, но я старалась убедить себя в том, что могу спокойно жить и без второй половины силы поблизости, просто с ней мне лучше и безопаснее.

Диму расстроила моя невнимательность, и когда мы настигли экскурсовода, он замолчал и со скучающим выражением лица стал слушать лекцию о местных достопримечательностях. Люди из группы тихо переговаривались, некоторые уже знакомые, некоторых я видела впервые, впрочем, мне было не до них, как и не до Диминой насупленности, я внимательно прислушивалась только к себе, с каждым шагом привыкая к новому пониманию себя. Порою мне становилось неуютно, если я ловила себя на мысли или случайном движении, не соответствующем привычкам и характеру Я — Арины, например я, легко, извиняющимся жестом, дотронулась до Диминой руки, когда увидела, что он погрустнел от моей молчаливости. 'Черт подери, зачем я это сделала?' — тут же впился в мозг вопрос, когда я, смутившись, отдернула руку. И тут снизошло озарение, что это не Я, это добрая и милосердная Я — Амела, не имеющая представления о гордости и чувстве собственного достоинства современной девушки из двадцать первого века.

Себя приходилось все время держать в руках и контролировать, отфильтровывать каждое слово, каждое действие, я боялась выпустить на обозрение публики то, чем в двадцать первом веке не являлась, в противном случае это могло закончиться совершенно не нужными в настоящем событиями. 'Если так и дальше пойдет, я могу не сдержаться и кинуться на шею Даниэлю, ведь Элиза внутри меня в первые моменты возвращения твердила, что он мой Тео. Даже страшно подумать, что вытворит Амела, прорвавшись сквозь меня, когда его увидит'.

Я относилась к разряду гордых, высокомерных, а иногда даже жестоких людей, чистосердечие и альтруизм, пытавшиеся пробиться сейчас через меня, протягиваясь как скользкие ростки прямо из восемнадцатого века, настолько не соответствовали моей натуре, что мозг отторгал любое их проявление. Я подозревала, что уже ничего не вернуть обратно, и я никогда больше не буду прежней, одной лишь гранью, одним отражением, одной жизнью, одной я. Теперь я будто кристалл с пятью отполированными гранями, все они равнозначны, кроме одной, главенствующей, она имеет большую власть надо мной, так как располагается поверх других, она мое теперешнее я — Я — Арина, но, в тоже время, и остальные исключить уже нельзя. Раньше я видела только верхнюю грань, теперь, узнав о наличии остальных, не могла их игнорировать. Они накладывались на мою сущность каждую следующую жизнь, срастаясь с ней навсегда.

Дыхание слегка сбилось от ускоряющегося шага, но я едва ли замечала это.

Пока мы шумной стайкой продолжали путь наверх, я училась отделять Себя — Настоящую от Себя — Прошлых. Какая трудная наука, во всей этой мешанине жизней, образов, любимых мужчин, чувств, эмоций, характеров отыскивать именно ту, которой являешься сейчас, и отделять стеной все остальное, не связанное с этой жизнью. Но стена, как не крути, стеклянная, и каждое воплощение похоже на большую комнату, отгороженную от других прозрачными перегородками, прозрачными потому, что совсем нейтрализовать прошлое не в моих силах. Я смотрела на прошлые жизни как на последовательность отдельных помещений, видных друг сквозь друга и строила эти прозрачные преграды внутри себя, понимая, что без них все превратится в хаос несовместимого в одном человеке.

Из задумчивости меня вырвал внезапно открывшийся вид. Мы вышли на ровную поверхность плато, тяжелые вековые деревья расступились, давая возможность насладиться видом обледенелых вершин. Вниз и вперед простиралась обширная пропасть, край которой огораживали невысокие металлические перила, недостаточные для полного предотвращения несчастных случаев, но вполне подходящие для воздержания туристов от случайных шагов. За пропастью, насколько хватало глаз, царили заснеженные горы. Я знала, что их пики остры и издалека смотрятся как клыки изголодавшихся хищников, но в данный момент вершины впивались в тяжелые тучи, нависшие на небосклоне, и казалось, что зубы подточила дрожащая рука стоматолога — недоучки.

В этом месте существовало два времени года, а границей служила пропасть за металлическим поручнем. Мы все находились в окружении кричащих ярких красок полуоблетевшей с деревьев осени, она была везде: дрожала от ветерка на деревьях, парила в воздухе листвой, как огромными раскрашенными краской снежинками, устилала землю ровным покрытием с абстрактным рисунком. А там, за глубокой границей провала, жила другая реальность, пугающая и восхищающая одновременно — прекрасная жестокая и непреклонная зима, способная поглотить даже мою осень. Она напоминало сказку о Снежной королеве, от нее веяло арктическим холодом и почему-то мятной свежестью, вероятно образ навязанный рекламой.

Древние горы, припорошенные снегом, как убеленные сединами мудрые старики, слепили какой-то нереальной волшебной белизной, в некоторых местах с сероватым отливом, в других синеющей от надвинувшихся туч, а иногда даже имеющей ярко желтые отблески, если лучи солнца чудом проникали в просветы смыкавшихся туч.

— Грустите?

Бизнесмен оказался рядом, и я даже немного растерялась, поскольку несколько мгновений назад видела его в отдалении. Хотя чему удивляться, я ничего не замечала пока шла, а уж представшая картина вообще заняла все внимание. Только когда он напрямую обратился ко мне, я услышала, что все галдят, обсуждая уведенное, а поверх продолжает равнодушно повествовать монотонный голос экскурсовода. Странно, пять секунд назад мне еще казалось, что вокруг все звенит от чистейшей тишины, и лишь люди движутся рядом как в немом кино.

— Нет, прикидываю, что если мы пойдем обратно в том же темпе, то дождь успеет залить тропу, и она станет грязной и скользкой как лед.

Я еще раз оглядела контрастный пейзаж и повернулась в обратную сторону, хотя глаза с трудом оторвались от притягательной красоты. И тут началось... Снова... То, что меньше всего соответствовало ситуации, абсолютно не вовремя...

Димино лицо стало смазываться на глазах, звуки затихать и уходить на задний фон пониженной слышимости. Пузырьки сотрясали меня изнутри, но внешне это было незаметно. Я знала, что еще несколько секунд, и я упаду на пестрый ковер из листвы, поднимется переполох, меня не смогут заставить очнуться, и не известно сколько здесь пройдет времени прежде чем я, очутившись в прошлом, смогу вернуться в настоящее. 'Меня могут отправить в больницу или еще хуже..., — жуткая мысль завладела воображением и приобрела вполне четкие очертания. — Ведь я, даже не знаю, дышит ли тело, пока меня в нем нет, а что если нет, что если пока буду пытаться выкарабкаться из прошлого, в настоящем меня похоронят?' — Приступ паники вгрызся в мозг так сильно, что слезы отчаянья приготовились брызнуть из глаз. Но годами натренированная привычка не поддаваться слабостям оказалась как никогда полезной, я постаралась взять себя в руки, резко отгоняя назойливые черные мысли.

В отчаянии я попыталась зацепиться за реальность, остановить бешеную скачку пузырьков внутри, но они едва ли подчинялись, их влекло нечто более сильное — воспоминания, их выталкивало из настоящего — меня выталкивало. Дима обеспокоено задавал вопросы, но я могла только догадываться об их содержании, губы бизнесмена шевелились, не издавая для меня не единого звука, к тому же, он, да и остальные выглядели уже расплывающейся карикатурой на реальность. 'Остаться здесь, остаться здесь, остаться здесь', — твердила я про себя, сжимая руки в кулаки, пока еще их чувствовала. В следующие секунды я увидела как бизнесмен и деревья за его спиной, теперь мало напоминающие деревья, тягуче медленно заваливаются набок, но затем сообразила, что это не они, а я падаю. Сдерживать сущность в теле становилось все труднее и труднее, энергия уже начала закручиваться, и я попеременно видела то проносящиеся как в круговороте пятна лиц сбегающихся ко мне людей, то поблекшие краски леса, то величественные горы, искаженные, но различимые. Остановить процесс уже было нельзя, и я это прекрасно понимала.

Опираясь только на интуицию, рефлекторно вырвался наружу быстрый поток целеустремленного щупальца, пронзив насквозь ничего не подозревающего Диму, щупальце не нуждалось в координации действий или корректировке направления, оно само по себе стремилось только в одно место, туда, где находился англичанин. Я осознавала, что энергетический близнец далеко, что мне не дотянуться, нас разделяли, судя по ощущениям, километры, но какая уже, в сущности, разница, если я все равно больше ничего, кроме этого действия предпринять не могу, к тому же, будучи Я — Элизой, покрыла расстояние гораздо большее.

Перестали чувствоваться вдохи и выдохи, и все вокруг смазалось окончательно, в данный момент я могла выделить лица людей среди леса лишь исходя из того, что мазки, видимые мной, различались цветами, и принадлежащие людям имели бледно бежевые оттенки. Звуки полностью пропали, собственное тело перестало сдерживать, остался лишь вихрь сущности и тянувшийся от него поток пузырьков, устремленный к Даниэлю. Упала ли я на землю или нет, определить не получалось.

Весь процесс занял считанные минуты. Я даже не представляла, с какой скоростью мое щупальце преодолевает пространство, но ощущение второй половины силы через короткий промежуток времени стало реальным и четким. Испуганным тараном я ворвалась в нее, как всегда, испытывая неимоверное облегчение и удовлетворение, затем смешалась с ней, стараясь оставаться в этом состоянии объединения, желая зацепиться за англичанина как за спасательный круг, не уверенная в том, сработает ли это. Направленное движение пузырьков тут же превратилось в хаотичное, постепенно успокаивая и смешивая меня со второй половиной в суспензию. Я знала, где в этой смеси я, мои частички, а где основной пропорцией сконцентрирован весь Даниэль.

Щупальце силы растянулось на несколько километров, и с этого момента я присутствовала одновременно в двух местах, несмотря на то, что мое тело лежало на сухих осенних листьях, я находилась одновременно и там, и в месте, где располагался англичанин. Страх облегчил выполнение непосильной задачи, снимая все разумные преграды. Зрение продолжало впиваться в вертящиеся потеки реальности, но я уловила, что их мельтешение замедляется, процесс начинал развиваться в обратном направлении, пока я неистово цеплялась за Даниэля.

Усилия оказались не напрасны, рефлексы и инстинкты сработали надежнее и быстрее, чем слабый и неповоротливый человеческий мозг, к тому же господин Вильсон, кажется, все понял и помог мне удержаться в настоящем тем же способом, которым выдернул впервые из прошлого. Наши половины энергии как магниты беспрепятственно притягивались друг к другу даже разделенные большими расстояниями, причем, выделяя это как приоритетную функцию. На опыте я доказала, что притяжение сильнее желания сущности вырваться из тела в привычное состояние текучей холодной стихии, сильнее всего — грандиозное притяжение двух половин одного мощного целого. И хотя на таком расстоянии друг от друга половины силы слабы, остановить меня от погружения все же удалось.

Пятнам перед глазами возвращалась четкость контуров, кружение светло-телесного на фоне темного нависающего сошло на нет. Первый ощутимый вдох имел привкус победы, обоняние восстановилось, ударив в мозг информацией о разнообразии запахов: прелой листвы, чужой несвежей одежды, приторно удушающих духов какой-то дамочки. Но даже когда лица, склонившиеся надо мной, заслоняющие черно-синие, набухшие от влаги тучи, стали реальными и настоящими, я продолжала инстинктивно держаться за силу Даниэля, и он тоже держал меня крепко в себе, не отпуская.

'Как ребенок за мамин подол', — пришло в голову, и я дернула пузырьки в обратную сторону, словно отдергивая руку. Доли секунды его сила еще не давала мне свободы, задерживая на месте, а затем он, будто догадавшись, отпустил мою половину. Я вдруг отчетливо поняла, что еще миг его насильственного сдерживания, и ярость снова бы стала раздирать меня, выплескиваясь наружу. Хорошо, что все произошло быстро, незаметно для окруживших меня встревоженных людей, иначе они могли пострадать, как вчера несчастное дерево. 'Кажется, этот зверь держится на поводке, только если хочет, принуждение пробуждает дьявольское сопротивление', — заключила я, возвращая щупальце внутрь тела.

Склонившиеся ко мне участники подъема наперебой задавали вопросы, причем на разных языках. Я мало что поняла в этой словесной каше, но, припомнив, что экскурсовод вела свой рассказ на хорошо отработанном английском, ответила так же, всем сразу.

— Я в порядке, просто потеряла сознание.

Все органы чувств снова нормально функционировали. Я ощутила, как чья-то горячая и потная рука сжимает мои пальцы, и с раздражением выдернула их из безликой хватки. Ненавижу, когда меня касаются посторонние, пусть даже случайно, пусть даже из желания помочь.

Окончательно придя в себя, я попыталась встать и при этом сохранить невозмутимое лицо и хоть какое-то подобие достоинства. 'Если еще раз так грохнусь, то точно заработаю сотрясение мозга, если уже не заработала'. — В затылке неприятно пульсировало, что не удивительно, но похоже, мне в очередной раз повезло, я не так уж сильно ударилась. Несколько пар рук охотно подхватили меня, помогая подняться. Выразив благодарность, я зло стряхнула с себя кусочки прилипших листьев и веток. Ощупывать голову было особенно противно, в волосах запутался древесный мусор.

— Мадам, вам необходимо вызвать сюда врача, — пролепетала взволнованный экскурсовод, строгая женщина с гладкой прической, быстро клацая по клавишам мобильного.

— Нет! — только и успела возразить я, но она расстроено захлопнула крышку телефона, проворчав что-то о недоступности сети.

— Не надо, я способна сама дойти до врача. — На самом деле ни о каком докторе не могло быть и речи, чувствовала я себя хорошо и, в отличие от окружающих, прекрасно знала причину, так сказать, обморока.

— Не волнуйтесь, я доставлю мадам к медикам, — встрял бизнесмен, в ответ на недовольно протестующую речь экскурсовода. Женщину очень взволновала ситуация, ее не радовал такой поворот событий, и она явно колебалась. С одной стороны, оставить меня дожидаться здесь врача, было глупо, вот — вот мог хлынуть дождь, но и отпускать человека, только что потерявшего сознание на ее глазах во время ее работы, выглядело пренебрежением к своим обязанность.

— Я прекрасно дойду, к тому же мы присоединились к вам позже и не успели записаться, — выдала я бесспорный козырь. В ее глазах отразилось облегчение. Это означало, что меня в ее экскурсионной группе вообще не было, а, следовательно, и претензий к ней не может возникнуть никаких. Я спасла ее от излишних раздумий. Она поджала губы и стала коротко и четко объяснять, где найти ближайший медицинский кабинет. Я естественно не слушала, кивая головой просто для приличия и выпутывая из волос последнюю щепку.

Группа собиралась возвращаться тем же путем, но экскурсовод, показав на вьющуюся между деревьев тропинку с другой стороны плато, объяснила Диме, как по ней дойти быстрее.

Не оборачиваясь, я пошла в указанном направлении, не прекращая попыток привести себя в более или менее надлежащий вид, раздраженная пониманием, что выгляжу как растрепанная курица. Дима, нагнав, предложил мне для опоры руку, но я корректно проигнорировала его, делая вид, что слишком занята многострадальной головой. С досадой подумалось, что если бы рядом находился Даниэль, я могла бы уверено опираться на него, не прикасаясь физически к чужим рукам.

'Что ж, в нашем жестоком отклонении есть и крохотные плюсы'.

Дорога вниз заняла значительно меньше времени, но показалась мне в два раза длиннее. Я снова слышала, но не слушала Диму, его заботливое кудахтанье проходило сквозь меня, в голове оседали лишь частичные отрывки реплик. Я устала не только морально, слишком много усилий было потрачено на погружение, а затем на противостояние погружению, но и физически мы с бизнесменом преодолели сегодня пешком неплохое расстояние. Для него это, судя по одышке, не прошло так легко, как для меня. Пожалуй, столь активно я еще не проводила собственный день рожденья.

При этом мысленно я находилась очень далеко от моего тела, в районе, где застал англичанина мой сумасшедший панический жест. Губы растянулись в улыбке, лишь я вообразила замешательство на его равнодушном жестком лице, когда щупальце пузырьков неожиданно со всей силы врезался в него. Надеюсь, я смогла выбить почву из-под его чересчур уверенных ног. С другой стороны, испытывала безмерную благодарность, за то, что он так быстро понял меня и удержал в реальности. Даже своим весьма активным воображением я с трудом представляла, как все это вообще с нами происходит, как он догадался, что мне от него нужно? Ясно было лишь то, что в нашем с Даниэлем притяжении можно не сомневаться, что бы не происходило, сила все равно соединится, стоит перестать контролировать пузырьки, и половины в любом случае отыщут друг друга. Помешать им не может ничто, ни гравитация, ни сопротивление воздуха, ни даже инстинктивное стремление сбросить с себя гнет настоящей жизни. Параллельно занимал и другой вопрос. Любопытство не давало покоя. Куда бы я попала, погрузившись?

Тропинка вывела к цивилизации, открывая давно отвоеванное у леса пространство: облицованные камнем небольшие дома, примостившиеся тут и там маленькие кафе, возвышающееся здание ледового комплекса, улицы не такие оживленные, как обычно. Надвинувшееся темное небо висело близко-близко, словно цепляясь за крыши домов, грозя вот-вот обрушить ледяные водопады на головы не успевших спрятаться жителей.

Пока шли по улице, Дима уговаривал меня заглянуть к врачу, но я убедила его в совершенной бесполезности этого. Я старалась быть вежливой в ответ на его доброе отношение, хотя его присутствие мешало мне думать и становилось навязчивым. Он проводил меня до отеля, и мы в неловком молчании остановились на прилегающей к зданию аллее.

— Приглашаю вас на ужин, — наконец прервал паузу бизнесмен, когда первые редкие капли сорвались с переполненного неба.

— Боюсь, ваша ревнивая жена будет против, — усмехнулась я.

— Она сегодня вне зоны доступа. Забыли?

Мне срочно требовалось прояснить вновь приобретенному поклоннику границы нашего общения, не любила я это делать, ох как не любила.

— Дима, вы зря теряете со мной время, я не сторонница курортных романов, мне с вами очень приятно общаться, но не более. — Резкость суждений и высказываний далеко не благо, но в данном случае то, что надо.

— Пусть так, не люблю есть в одиночестве, — упрямился он.

— Сейчас хлынет дождь, а у меня нет желания идти куда бы то ни было под потоками воды из разверзнувшихся хлябей. — Дождь этой осенью собирался впервые и обещал стать очень затяжным.

— Давайте договоримся, если до семи вечера дождь не закончится, то мое предложение автоматически снимается, а если наоборот, я буду ждать вас в восемь тридцать в ресторане. — И он произнес название расположенного на центральной улице ресторана, рекламу которого я видела не один раз, прогуливаясь по городу.

— Вы знаете, где это? — Таким глупым маневром, он попытался уменьшить шанс получить в ответ отказа.

— Да, — ответила я, подставляя ладонь под мелкие капли. Не я ли дала себе слово провести сегодняшний день насколько это возможно разнообразно и весело. Утро в Америке восемнадцатого века, день в горах Швейцарии, для вечера больше бы подошел ужин под пальмой в Акапулько, ну да ладно.

Ресторан назывался 'Esecuzione in lontananza' в переводе с итальянского 'Бегущая в даль', а значит, там можно было полакомиться изысканной итальянской кухней, которую я любила, так что решила вместо Акапулько присоединить к дню рождения вечер в итальянском стиле, тем более что Я — Элиза имела ярко выраженные итальянские корни, патриотизм как-никак.

'Может поэтому я и предпочитаю итальянскую кухню, — всплыла совершенно дурацкая мысль. — Может и все остальные мои предпочтения и желания лишь логичная последовательность прошлых существований. Решено, иду, если, конечно, небесная канцелярия благоволит сегодня Диме. В противном случае прекрасно поужинаю в гостинице и проведу время, нырнув в последнюю неизведанную жизнь. Надеюсь, короткой насильственной попытки погрузиться хватило, чтобы душа запомнила дорогу, ведь тянуло в этот раз легко, и препятствий, как с Даниэлем прошлой ночью, не ощущалось'.

— 'Да' означает, что вы знаете, где это или 'да, вы согласны' на мое условие с дождем?

— Да, — повторила я, а затем, увидев растерянность на мужском лице, уточнила: — Всегда отвечаю на последнюю часть таких вопросов, но где находится ресторан, тоже в курсе.

Спрятавшись под крышей холла, я обернувшись, увидела, как бизнесмен торопливо удаляется, вжав голову в плечи, хотя это, естественно, мало помогло, дождь разошелся не на шутку.

Снова смерть

Дожди не гасили мою любовь к осени, напротив, они придавали ее волшебному лику еще одну таинственную положительную черту. Так приятно, закутавшись в плед и потягивая горячий чай, думать о теплых и приятных вещах и глядеть на неистовство природы за окном. А уж засыпалось мне под звуки слезливого неба как в детстве под нежную мамину колыбельную. Дождь — лучшее снотворное, к тому же, я всегда верила в способность проточной воды смывать всю негативную энергетику. Правда, в нашем двадцать первом веке дожди не так уж и безопасны, кто знает, какая отрава в них намешана, чаще всего они безобидны, но порою, посмотрев очередную порцию истеричных новостей, идешь под срывающимися каплями и думаешь, а не вылезут ли у тебя волосы или не покроется ли кожа гнойными пятнами. Так что наслаждаться этой характерной и неотъемлемой чертой любимого времени года я предпочитала из помещений или, в крайнем случае, из-под широкого зонта.

В номере было темно, как поздним вечером, недоумевающая тишина жалась по углам. Я открыла все жалюзи в гостиной, и в комнату проник плотный серый свет, придвинула кресло к окну и устроилась в нем, притянув колени к груди. Стаккато бесчисленных капель заглушало все другие звуки в отеле, даже несмотря на обещанную шумоизоляцию стеклопакетов. Мне жгуче хотелось попробовать погрузится туда, куда меня сегодня почти затянуло. Любопытство обострилось, я ерзала на кресле от нетерпения. Теперь я уже была способна представить себя в любой роли и в любом месте, в Австралии или в Антарктиде или...черт, да где угодно. Но предполагать можно было все, и я почти со стопроцентной уверенностью попала бы пальцем в небо, слишком уж обширный для версий промежуток времени между веками до нашей эры, точнее не скажешь, и началом пятнадцатого века.

Жаль, что я так и не встретила в своих путешествиях ни одну из известных и восхищающих меня исторических личностей, но зато получила достоверные сведенья о некоторых аспектах прошлого. По итогам можно было даже написать книгу об инквизиционных процессах в Средние века, хотя таких книг множество, единственное преимущество состоит в том, что их не писала непосредственно жертва, приговоренная к смерти и сожженная.

Затем перескочила на совершенно иную тему, задумавшись о том, чего я жду от единственной не известной пока жизни. Ответ оказался очень банальным — абсолютно безразлично, какая это будет эпоха, к какому слою общества я там относилась, и даже, немного поразмыслив и пересилив себя, согласилась на любую внешность. Было лишь одно крохотное условие, очень хотелось хотя бы там оказаться счастливой, лишь раз за череду перерождений не испытывать ни боли, ни страданий, ни предательства, ни безответной любви, этого я уже нахлебалась выше крыши.

Пока собирала все пузырьки по телу, я отдавала себе отчет в том, что мое желание счастья в прошлом — это всего лишь желание, имеющее мало общего с реальным положением вещей, впрочем, начать погружение я так и не успела. Что-то сбило мою сосредоточенность, и энергия мягко растеклась по телу в разных направлениях. И...

Для этого не нашлось достойного сравнения, подобного со мной еще не происходило. Я осталась одна...

Да нет, вы не поняли. Совсем одна...

Пузырьки в один момент ослабели настолько, что стали неразличимы, и я не нуждалась в подсказках для выявления причины. Вот только секунду назад я его прекрасно чувствовала, словно вживленным датчиком глубоко внутри. Да, англичанин был далековато для вечного стремления половин силы находиться как можно ближе, но он был, а вот теперь, пару мгновений спустя, он исчез, и я осталась одна в этом огромном мире среди множества людей. Ощущение непоправимой потери набросилось на меня взбешенным раненым зверем и разорвало в клочья все, что до этого являлось важным. Я почти задохнулась от окружающей пустоты, вливающейся и заполняющей мое нутро, как в недавнем сне серая ледяная жидкость.

Вы когда-нибудь задумывались, как кошмарен смысл слова ВЕЧНОСТЬ. Он пугает какой-то невыносимой необъятностью. Всему в этой жизни приходит конец: дружбе, даже если она прочнее монолитной скалы; счастью, даже если ты его заслужил; удовольствию, даже если имеются огромные запасы наркотиков; боли, даже если она идет в ногу с человеком всю долгую жизнь; страданиям, даже если они беспросветны. Вот теперь представьте, что получится, если приложить к боли и страданиям вечность, и тогда вы поймете, что вся испытываемая вами когда-либо боль лишь мелочь, все пережитые страдания и мучения не просто капля в море, а молекула во вселенной. Вы можете предсказуемо возразить, что только негативным проявлениям нашего бытия свойственна такая закономерность, но я отвечу: 'Нет', не только отражаясь в мрачном и черном вечность приобретает ужасающие очертания. Присоедините к дружбе вечность, и вы почувствуете, как с каждым годом она теряет начальные свойства, пусть даже у некоторых это не годы, а десятилетия, как если вы все время едите красную икру и рано или поздно она становится сначала пресной и обыденной, а затем опостылевши — тошнотворной. Так же и удовольствие, и счастье. Мы слишком непостоянны, слишком изменчивы, нам необходимы рамки, пределы и границы для того, чтобы чувствовать полноту и разнообразие существования, чтобы не сгнить морально и не сойти с ума.

Когда я теряла в жизни близких — это было запредельно тяжело, и спасением, как ни странно, становились не антидепрессанты и психоаналитики, а те самые пределы всему, все проходит, всему приходит конец. Но сейчас, когда не стало Даниэля, когда ощущение его недавно обретенного присутствия покинуло меня, сразу же захлестнули совсем другие эмоции. Стало ясно, что получается, если на вечность умножить одиночество. Я вроде бы еще есть, но больше никого, ни единой души, даже в полной людей гостинице, даже в многотысячной Швейцарии, даже на густонаселенном земном шаре, и это навечно.

Я не понимала, что происходит, как это возможно облечь в слова или хотя бы уместить в узких рамках человеческого мозга, я только осознавала, что все известные мне аналогии не идут ни в какое сравнение с тем, что произошло со мной в одну секунду. Ничто не подходило, ничто не могло точно описать мое состояние. В нем не просматривалось схожих черт ни с горечью от редеющего с годами списка людей, которых возможно назвать друзьями, ни с безумной скорбью от утраты родных, ни с тоскою, бессилием и болью от потери или предательства любимого человека (прожитые жизни наглядно показали мне, как это бывает). По сравнению с моим состоянием все выглядело слишком мелко и незначительно.

Я почти не видела комнаты в тусклом свете окна, не слышала радостной дроби дождя, руки дрожали, глаза наполнились слезами, внутри меня колыхалась необъятная пустота, я не могла совладать с ней, обхватить ее разумом. Даже если бы от меня откромсали огромный кусок, выдрав с кровью и мясом, и тогда бы это было в тысячу раз легче, чем теперь, когда из меня вырезали часть энергии, души, силы, часть того, что так естественно скрывала физическая оболочка тела. Недавно мы с Даниэлем обсуждали возможность существования людей, подобных нам, так вот в данный момент я без посторонней помощи и подсказок отчетливо ясно поняла, что таких больше нет, мы единственные на всей планете. Я знала это, я всегда знала это, именно поэтому сейчас одиночество, умноженное на вечность, давило на меня непомерной массой. 'Я одна! Я последняя'.

Сглатывая неподатливый, ставший почти ощутимо жестким воздух, я старалась не захлебнуться в пустоте, давившей на меня прямо из глубин тела. Один вдох, второй, третий... На четвертом вдохе воздух прошел легко сквозь меня, сбрасывая тяжесть пустоты, она отпустила, точнее, меня выдернуло из ее настойчивых удушливых объятий.

Пришла в себя я очень быстро, как только почувствовала, что он снова здесь, его энергия опять была частью меня. Еще секунда отсутствия, и я решила бы, что господин Вильсон умер, но где-то глубоко внутри своей нечеловеческой памяти я отыскала ответ на происходящее — Даниэль погрузился в прошлое впервые за то время, что я узнала о нас, впервые с начала моего пробуждения. Он не упоминал, как второй половине при этом бывает невыносимо.

Невольная жалость пробудилась во мне, лишь в голове всплыла исповедь энергетического близнеца о недолго продлившихся мучительных остатках его жизней, в которых я умирала раньше, и вместе с этим пришло понимание, что испытанное мной только что просто мелочь по сравнению с его мучениями в прошлом. Злость на него выветрилась, доставшаяся ему кара была очевидна. К тому же всю последнюю неделю я поневоле безжалостно экспериментировала с погружениями, а он ни разу не упомянул о том, какое раздирающее опустошение при этом испытывает. Как сковывает отсутствие выбора, а нам его не оставили, нам придется трястись друг над другом как над тухлыми яйцами до самой смерти, а потом до следующей, и до следующей. Теперь я в полном объеме прочувствовала негативный, а местами и агрессивный настрой Даниэля. Как бы мне хотелось никогда его не встречать, чтобы энергия сладко спала в своем удобном коконе как в жизни Я — Этхи. Умереть легче, чем терять друг друга, оставаясь один на один с вечным одиночеством.

Дождь за окном поредел, в нем не осталось напористой веселости, последние капли отсчитывали секунды до моего проигрыша в споре русскому бизнесмену.

'Может это и к лучшему, — подумала я. — Все равно на намеченное погружение не осталось ни сил, ни желания'.

Отдышавшись, я щелкнула кнопкой пульта и стала медленно расчесывать завитки волос, ничто так не возвращает в состояние реальности как самые банальные телепередачи вкупе с нудящей рекламой. Слезы, так и не скатившиеся по щекам, высыхая, жгли глаза.

В городе я немного заплутала, но, несмотря на игры в прятки, затеянные со мной старыми улочками, в ресторан добралась вовремя, что, исходя из навалившихся на мою голову событий, стало редкостью. Поспешивший мне помочь администратор, проводил к заказанному столику и объяснил, что я пришла первая.

Вот это уже хамство, опоздание мужчин обычно воспринималось мной как личное оскорбление, этот раз не был исключением. Я собралась уже развернуться и уйти, когда брошенный случайно через зал взгляд зацепился за идеально прекрасное лицо, огромные голубые глаза, платиновые безукоризненно уложенные волосы — любовь моей английской половины энергии воплоти. Ощущения тут же услужливо подсказали, что и он сам находился неподалеку. Уходить я передумала, захотелось украдкой понаблюдать с удобной позиции за этой парочкой. Настроение улучшилось от забавности ситуации и близости второй половины силы, и когда в проходе одновременно появились Даниэль и Дима, торопясь и чуть не столкнувшись плечами, я фыркнула, не успев до конца подавить грозивший вырваться наружу смех. В зале звучала приятная медленная музыка, и моей реакции никто не заметил, но англичанин не нуждался в стандартных органах чувств, он и без этого определил, что я здесь, безошибочно повернул голову в нужную сторону и прожег пристальным взглядом, на этот раз принесшим мне не ожидаемый страх, а облегчение. Дима уже видел англичанина на катке и сейчас, остановившись, метал взгляды от меня к нему, пока тот не отошел и не сел за свой столик.

— Прошу прощения за опоздание, — виновато проговорил бизнесмен, садясь напротив меня.

— Ничего, — смилостивилась я, готовая в данный момент простить кому угодно что угодно, уж больно увлекательным становился вечер.

— Вам нравится? — спросил Дима, обводя глазами помпезное помещение, и я впервые сфокусировала внимание на интерьере ресторана. Фонтан посреди зала, украшенный статуями водных нимф, журчал освежающей прохладой, колонны с лепниной, приглушенное освещение, резная мебель в стиле барокко, стены, изображающие висячие сады. Весь интерьер, в общем, напоминал летний сад восемнадцатого века — ресторан как ресторан, немного вычурный, немного стильный, немного безвкусный, всего по чуть-чуть. 'Надеюсь, готовят здесь строго по рецептуре, не пускаясь в буйные эксперименты'.

— Да, очень мило, — слегка лукавя, одобрила я.

Даниэль сидел ко мне вполоборота, и мы, не отрываясь, смотрели друг на друга через столы и сидящих людей, но это было лишь незначительной мелочью по сравнению с тем, что посреди зала между нами протянутые щупальца энергии с облегчением коснулись друг друга, и меня покинули все остатки нервозности, беспокойства и воспоминаний о пустоте и одиночестве, повенчанных с вечностью. Вот теперь все встало на свои места, все хорошо.

Кушанья не потрясли меня, даже скорее разочаровали, региональная классика, и авторские новации от итальянского шеф-повара не произвели достойного впечатления, а может быть, я слишком увлеклась происходящим за интересующим столиком, и вкусовые ощущения ушли на задний план, уступив в схватке жгучему любопытству.

Блондинка выглядела непростительно хорошо, настолько непростительно, что, пожалуй, я могла бы ее возненавидеть. Я тихо радовалась тому, что в данный момент во мне почти не ощущалось Я — Амелы и Я — Арины, иначе, скорее всего, я познала бы новую для себя эмоцию — ревность к мужчине. Я чересчур оживленно беседовала с Димой, больше напоказ, чем искренне, а блондинка, даже не представляя, что за ней так внимательно наблюдают, гладила маленькими пальчиками смуглую руку Даниэля, лежащую поверх кремовой скатерти и от этого казавшуюся еще более темной. Еще она время от времени, игнорируя явно что-то витаминное и низкокалорийное, лежащее на собственной тарелке, ныряла вилкой в тарелку англичанина в каком-то уж чересчур интимном жесте, похоже, ей больше нравился его заказ. Отсюда было плохо видно, но, кажется, Даниэль предпочитал нечто из жаренного мяса.

Дико смешно выглядит ситуация, когда человек, обманывая сам себя, заказывает два листика салата и минералку, и при этом весь вечер лопает из чужой порции бифштекс и жареный картофель, словно калории из чужого блюда не осядут на фигуре.

Было любопытно, кто она ему? 'Хотя очевидней некуда, но все-таки, что он испытывает к ней? Мне совершенно необходимо это знать, — уговаривала я свою протестующую разумность. — Он ведь часть меня, должна же я знать, что приоритетно для этой моей половины. — Извращенка!', — укоряла я саму себе в ответ на подобные мысли, но бесстрастное лицо англичанина не давало возможности ответить ни на один из вопросов.

Вечер шел своим чередом, в зале слышался тихий перезвон бокалов, приглушенные разговоры за столиками смолкали только при приближении корректных официантов, они двигались как незаметные тени и вынуждали воспринимать себя не как людей, а скорее как часть интерьера. На просторной площадке у боковой стены уже плыли в такт музыке несколько пар.

Я с интересом наблюдала, как поднимаются из-за стола и присоединяются к танцующим господин Вильсон и его спутница. При этом во мне подозрительными и опасными эмоциями зашевелились Элиза и Амела. Нелегкая работа подавлять в себе то, чем когда-то являлась. 'Ну, какая мне, в сущности, разница, насколько сильно он прижимает ее к себе? Я что, героиня одной из депрессивных мелодрам, которые терпеть не могу? Да пусть хоть ребра ей переломает в порыве чувств.'

Они выглядели прекрасно как черное и белое, дополняя друг друга, но не затмевая, а еще более подчеркивая индивидуальность каждого. Музыка охотно вплелась в их плавные движения, будто только и ждала именно эту пару. Я следила за ними с оттенком скепсиса, как хороший искусствовед, оценивающий произведение искусства, каждую секунду ожидая подвоха или намека на подделку.

Дима второй раз настойчиво переспросил меня о чем-то, черт, я снова игнорировала его, хотя ведь изо всех сил старалась быть непринужденной и заинтересованной разговором. Я бы ему ответила, конечно бы ответила, если бы имела хоть малейшее представление о содержании вопроса. Самое забавное, что пока рассматривала красивейшую пару на танцполе, соединенная сила продолжала танцевать бегом пузырьков где-то между мной и Даниэлем.

— Арина, вернитесь...

— Что? — 'Черт, кажется, я снова отвлеклась'.

— Вот думаю, спрашивать в третий раз или это у вас такой способ отказывать.

— Спрашивать о чем? — сфокусировалась я на Димином лице.

— Потанцуете со мной?

В это время музыка затихла последними мягкими аккордами только для того, чтобы уступить место новой мелодии. Даниэль со спутницей вернулись к своему столику.

Я кивнула. Дима встал и помог мне подняться, я давно не танцевала, но, двигаясь к площадке, подумала, что такое времяпрепровождение поможет отвлечься от нудящих неподобающих мыслей.

Дойти до уже закружившихся в танце мужчин и женщин я так и не успела, потому что силовое щупальце англичанина вдруг судорожно дернулась в нашем сплетении за моей спиной. 'Интересно, ну хоть один спокойный день я заслужу в этом сумасшедшем отпуске?! Ну сколько можно бесконечных 'вдруг', 'внезапно', 'неожиданно'. Устала я от этого, очень устала'. — Думать дальше времени не осталось, я резко повернулся в обратную сторону, где уже сползал со стула в бессознательно состоянии господин Вильсон, глаза закрыты, губы плотно сжаты, щеки и лоб нездорово бледного оттенка. Блондинка еще ничего не успела сообразить, а я, быстро прошагав по залу, уже оказалась рядом с Даниэлем, лежащим на полу. Острая тошнота подступила к моему горлу, скручивая в узел желудок. Не моя тошнота, его.

'Смерть снова пришла за нами'. — Я уже не удивилась тому, что подразумеваю под гибелью англичанина и собственную кончину. С нами снова происходило именно то, чего я боялась, но внутренне была уверена, все равно повторится. Теперь можно даже не надеяться на случайность. Попеременные попытки убить меня или Даниэля стали жестокой закономерностью.

Я в ужасе склонилась над бесчувственным строгим лицом, оно казалось еще более жестким и суровым, ни толики беззащитности или растерянности. Блондинка рядом заголосила во все горло. Никогда не понимала этой глупой чисто женской реакции, дикие истеричные вопли, впрочем, как и водопады слез, еще никого не спасали и никому не помогли.

Вся моя сила уже проникла в него и струилась единым целым под смуглой кожей, пока я короткие секунды пыталась сообразить, что же делать. Англичанин как-то смог меня спасти в прошлый раз, но в данный момент он не задыхался, хотя дышал уж очень отрывисто и тяжело, над верхней губой выступили бисеринки пота. Я все же провела потоком силы в месте, где теоретически должны располагаться легкие, совершенно не представляя, как ему помочь, как вообще определить, что с ним. Он умирал — это уж точно, другого не дано, я чувствовала, но от чего, и чем можно помочь, оставалось за гранью понимания. Наша смешанная сила проходила насквозь тело, не добавляя определенности.

Сбежались люди, еще несколько громких женских голосов разбили рухнувшую на ресторан тишину. Один из официантов, корректно отодвинув меня, начал делать Даниэлю искусственное дыхание, бормоча что-то про уже спешащего врача, но я знала, что врач не способен спасти нас. Замерев чуть поодаль, я остекленевшими глазами глядела на бесполезные попытки реанимировать господина Вильсона, при этом щупальцем энергии просачивалась прямо сквозь находящихся между нами людей, обволакивала по очереди все внутренности мужчины, силясь найти аномалию. Я надеялась на какую-нибудь крохотную подсказку из недр памяти, как тогда, когда отчетливо вспомнила, что мы с ним такие только одни на земном шаре, но ничего не попадалось, никакой зацепки, время неуклонно отсчитывало последние секунды его жизни, нашей жизни.

Сердце, печень, мозг... Я даже закрыла глаза, стараясь отключить все органы чувств, и сосредоточится только на силе. Одновременно пришлось бороться с головокружением, опять же, не моим и стараться не потерять сознание, при этом перед глазами заплясали черные точки. Англичанину было очень плохо, и мне вместе с ним. Его пузырьки испуганно носились по телу, предчувствуя близость смерти, что-то в них, точнее между ними, показалось мне странным. Там в нем между частичками нашей энергии, циркулировавшими по организму, но при этом существовавшими обособленно, текли жидкости: лимфа и кровь, артериальная и венозная, я чувствовала направление их движения, именно в этом горячем течение находилось нечто постороннее, нечто, чему там не место. Будто сила знала все элементы, оправданно присутствующие в тканях и жидкостях тела, и сейчас обнаружила ненужную примесь, я ощущала, как неопознанное вещество вступает с клетками в смертоносные реакции и отравляет токсинами кровь.

Я жадно вдохнула забитый людскими запахами воздух и потихоньку стала собирать эту примесь по всей крови. С человеческой точки зрения это было невозможно, но сила знала, что искать и как спастись. Ноги подкашивались от всё усиливающихся приступов головокружения и тошноты. Собрав, я направила отраву по обратному кругу из крови снова в желудок сквозь его стенки, затем толкала по пищеварительному тракту до пищевода, стараясь не упустить ни единой смертоносной молекулы неизвестного вещества. Мои ладони вспотели от напряжения, хотя действия не требовали физических усилий. Я была настолько сосредоточена, что не обращала внимания ни на что вокруг. Тяжелая рука опустилась на плечо, я догадывалась, чья она, и очень хотела стряхнуть ее, но боялась отвлечься и сбить свою концентрацию. Последние несколько сантиметров дались почти легко. Англичанин сначала зашевелился, а затем, тяжело закашлявшись, выплюнул вместе со слюной то, от чего я последние минуты старательно очищала его организм. Мои веки с облегчением разомкнулись.

В этот момент подоспел доктор, как всегда в таких ситуациях, слишком поздно. Я разлепила пальцы, затекшие в сжатых кулаках, и с удовольствием сняла Димину руку со своего плеча. Звуки окружающего мира, так тщательно минуту назад игнорируемые, снова ударили мне в уши, люди гомонили, обступив неровным кругом Даниэля. Доктор, присев рядом, доставал что-то из обширного саквояжа. Господин Вильсон открыл студеное море своих глаз и снова безошибочно определил мое местонахождение. Трудно сказать, что я увидела в нем, кажется, удивление, впрочем, я могла ошибаться. Он приподнялся на локтях и тут же вытолкнул мою половину силы, так и не успевшую вернуться в исходное положение, из себя, однозначно показывая, что помощь ему больше не нужна.

Как хорошо, что все наши диалоги были невидимы, впрочем, блондинка все равно впилась в меня капризно-злобным взглядом обиженного ребенка, у которого пытаются отобрать любимую игрушку. Еще бы, со стороны это наверняка выглядело, мягко говоря, не совсем понятно — сначала я уехала с ее избранником на подъемники прямо на ее глазах, а теперь как ополоумевшая рванула на помощь и не отхожу от него.

Англичанина посадили на стул, и доктор измерял ему давление, я отвернулась в полной уверенности, что теперь он в порядке, мы снова соединялись силой в месте, где суетился доктор. Люди не ощущали нашей энергии. 'Хотя в нужные моменты она могла стать смертоносной для них', — подумала я, вспоминая, как Я — Элиза вытолкнула из окна своего мужа, мы обладали какой-то безупречной программой самозащиты. С каждым днем я все точнее понимала сущность внутри себя, и теперь могла дать голову на отсечение, что если против нас направить целую армию, мы способны отразить ее атаку, конечно, если будем рядом.

— Кто он? — тихо прозвучал над ухом Димин голос.

— Хочу уйти, — проигнорировала я вопрос, поворачиваясь спиной к сцене радостного спасения, в которой зареванная блондинка обнимала Даниэля, а затем вытянула половину сопротивляющейся силы из невидимого сплетения за спиной.

'Мне больше нечего здесь делать'. — Я окончательно поняла, что нахожусь в положении загнанной жертвы, и в списке приговоренных к смерти стою следующей в очереди, но при этом равнодушие и какая-то несвойственная мне обреченность обволокли, и стали затягивать в пучину бессилия. Дима подозвал официанта, намереваясь расплатиться, пока я, совершенно отстраненная от окружающего мира, принимала пальто от администратора.

Пристальный взгляд англичанина все еще не отпускал меня, усугубляя подавленное состояние. Хотелось закрыться в номере на замок, закутаться как в кокон в теплое одеяло с головой и отгородится от сумасшествия, заправляющего с недавних пор моей жизнью, которую, к тому же, кто-то намеревался оборвать.

Так уж сложилось, что я часто сталкивалась с проблемами, казавшимися с первого беглого взгляда неразрешимыми, и приучила себя не впадать в панику, а вглядываться повнимательнее и в итоге находить решения. Я обожала цитировать девиз одной из книжных героинь о том, что у любой безвыходной ситуации есть минимум один выход, он же вход — она часто служила мне и подбадриванием, и утешением. Но тут я даже не представляла, в какой стороне искать выход из лабиринта связанных и почти предсказуемых событий. Смысла, логики, мотивов не находилось, какой-то хаос.

Прежде чем я смогла разобрать все по полочкам, бизнесмен, догнав, вынудил меня участвовать в диалоге.

— Какая неприятная сцена, надо же было такому случиться прямо у нас на глазах.

Язык прямо чесался послать мужчину подальше, тем более что он все больше путался под ногами, но вбитые с детства азы воспитания протестовали, не позволяя поступить настолько грубо.

На улице было темно и прохладно, ночь окутала город, а я съёжилась от мыслей о предстоящей гибели. Воображение услужливо преподносило самые мерзкие картинки, и хотя все придуманные варианты будущего заканчивались подаренным Даниэлем спасением, я понимала, что это лишь желанная иллюзия.

— Откуда вы знаете этого человека? — Дима все еще пытался достучаться до меня пока мы шли по освещенному фонарями городу. Его любопытство становилось навязчивым. У меня сводило скулы от еле сдерживаемого желания ляпнуть непростительную гадость.

— Любите на все вопросы получать ответы? — удачно увильнула я.

— Обладаю врожденным любопытством.

— Это порок!

— Знаю, — сказал он, окончательно потеряв надежду добиться от меня ответа.

Я шла не задумываясь, совершенно не следя за направлением, хотя больше всего хотела оказаться в своем номере.

— Не хотел бы этот вечер заканчивать таким мрачным настроением. Как вы относитесь к казино, Арина? На соседней улице расположен прекрасный игорный дом.

Зазывающие огни виднелись даже отсюда.

— Сомневаюсь, что я подходящая компания для таких развлечений. Во мне нет ни капли азарта.

Я не понимала, почему он все еще тяготеет к моему обществу, мало того что на прогулке я четко разграничила наши отношения, обрезав все возможные варианты сближения, так еще и перестала быть интересной собеседницей, слишком уж поглощенная собственными мыслями. 'А может, ему просто грустно в этом городе, и он не желает проводить вечер один, как и я несколько часов назад, хотя теперь мои планы радикально поменялись', — подумалось мне.

Прощание у гостиницы получилось смазанным и неловким. Он искренне понадеялся встретиться со мной завтра за завтраком, а я, кивнув в ответ, про себя так же искренне понадеялась, что жена с утречка вцепится в него мертвой хваткой и не отпустит ни на шаг.

Полетаем

В комнатах, ставших моим временным пристанищем, царил идеальный порядок, в вазе благоухали свежие цветы, источая тонкий аромат умиротворения, почему-то все равно напоминавший о смерти. Комфорт был несомненным плюсом подобного отдыха, комнаты убирались словно сами, еда готовилась без моего участия, а я могла наслаждаться безмятежным отдыхом, не занимаясь скучной рутиной, могла бы, если бы спертое, затхлое дыхание смерти не заполняло воздух вокруг меня.

Сбросив пальто на спинку софы, я стала расхаживать по гостиной, не зажигая света.

'Итак, все вернулось к исходному, нас с англичанином хотят убить. Правда остается крохотная надежда, связывающая сегодняшнее происшествие в ресторане с пищевым отравлением, но, как говорится, свежо предание, но верится с трудом. Сначала его случайным образом спихнуло с подъёмника, затем со мной произошел непредвиденный приступ удушья, и вот теперь англичанин чуть не умер от неизвестного мне вещества'. В том, что оно ядовито для его организма, я не сомневалась, сила определила это.

Я мерила шагами комнату, но, как ни странно, страха не испытывала, хотя знала почти со стопроцентной уверенностью, что следующая на очереди и понимала, что бы это ни было, чему бы мы с господином Вильсоном не помешали своим существованием, оно будет равнодушно и планомерно осуществлять свои попытки, которые рано или поздно увенчаются успехом. Перспектива постоянно бегать от все более изощренных вариаций нашей с Даниэлем гибели придавала ночи зловещие оттенки. Даже окна смотрелись как дыры из темноты в нечто еще более темное.

Я не знала, кому или чему мы помешали, не знала, чем мы это заслужили, по-прежнему не представляла, кто мы, но мне почему-то было значительно легче уживаться со всеми этими вопросами без ответов, чувствуя, что есть англичанин. Он был, и какие бы кошмары не подкидывала реальность, это легче вечной пустоты от его отсутствия, испытанной мной сегодня. Нехитрый психологический прием — сравнение ситуации с худшими вариантами, улучшил мое состояние.

Продолжая ходить, я выбирала шпильки из прически, некоторые, не успев удержать в непослушных пальцах, автоматически подхватывала пузырьковыми отростками. Пока предавалась размышлениям, шпильки висели в воздухе, поддерживаемые силой, словно у меня выросло дополнительно несколько невидимых рук. Если бы моя сущность обрела видимость, то сейчас я предстала бы в виде некоего спрута — в центре человеческое тело, а из него протягиваются в любых направлениях энергетические плети. Так, во всяком случае, я сама себя ощущала.

Выхода из ситуации пока видно не было, впрочем, как и входа.

'У нас есть только два варианта: либо погибнуть, что рано или поздно все равно случится, либо продолжать балансировать на краю пропасти, поочередно спасая друг друга, пока не найдется решение, и оно наверняка скрывается в глубинах времен. Осталась одна жизнь, последняя, точнее, вторая из прожитых мной, в ней все ответы либо в самом начале первой, — убежденно думала я. — Иначе где еще им быть?!'

На этот раз я решила провести время в прошлом с максимальным комфортом для организма и задумчиво шагнула к дивану. От тихого стука в окно сердце дернулось и нырнуло куда-то в желудок, а шпильки посыпались на пол со звонким дзиньканьем. Не могу сказать, что приближение Даниэля стало такой уж неожиданностью, я чувствовала его движение навстречу уже некоторое время, но, уйдя в свои мысли, не придала этому особого значения.

Его силуэт заслонил тусклый свет луны, еле проникавший в комнату сквозь плотные облака. Во мраке ночи я не видела его глаз, лишь очертания фигуры, зависшей за закрытым окном.

— В двери входить значительно удобнее, — холодно произнесла я, распахивая настежь створку.

— Надо бы поблагодарить тебя, но ты скажешь, что спасала в первую очередь себя, поэтому предлагаю опустить часть с обменом любезностями.

Его голос звучал размеренно и спокойно, но это не имело значения, он накладывался в моем воображении на два других, один резкий с паническими нотками — голос Тео, другой хрипловатый и вкрадчивый, принадлежащий мужчине из мыслей Я — Амелы. Это все был он, и меня мало волновало, кто он в этой жизни, это был он, и внешняя оболочка последней инкарнации, безусловно, более соответствующая содержанию, чем варианты из прошлого, не имела никакого значения. В темноте, почти не видя его, я все больше понимала это. Заявись англичанин ко мне в хитиновом покрове огромного насекомого из кошмарных снов или с зеленой кожей и фасеточными глазами пришельцев с Марса, и тогда бы это осталось второстепенным. Главным и основополагающим было лишь то, что он существует. Скользя мыслями по накатанной плоскости, я уперлась в абсолютно непонятное, невыразимо абстрактное ощущение, не имеющее сходства с уже известными, и в бессилии отмахнулась от него.

— Могли видеть, как ты подымаешься по воздуху, — укорила я.

— Никто не видел, — отрезал он.

— Надеюсь, ты напоил успокоительным свою нервозную спутницу? — Я присела на край дивана, предложив ему жестом кресло напротив, но он, проникнув сквозь окно, снял туфли и, поразмыслив, аккуратно поставил их рядом со стеной. Мне стало смешно — ночь, темнота, мужчина вошел в мой номер, прилетев через окно, но продолжает играть в нормальность и стереотипную вежливость.

Даниэль не сел в кресло, а остался стоять. Постепенно глаза привыкли, и предметы в полумраке стали выглядеть более четко и различимо, как и мой незваный гость. Он молчал, а я продолжала ждать ответа на свой вопрос, так и не последовавший.

— Зачем ты пришел? — не выдержала я.

— С тобой мне лучше. — Я точно знала, что он имеет в виду близость половин энергии, но Элизе и Амеле во мне понравились эти слова совсем по другой причине. От досады дико захотелось съязвить что-нибудь на тему простой шведской семьи — Он, Я и Его блондинка, но я благоразумно промолчала.

— Пищевое отравление? — Господин Вильсон понял, о чем речь, и скептически приподнял бровь, хотя возможно мне это почудилось, видно было плохо.

— Она ела из моей тарелки. — М-да, с этим аргументом сложно поспорить, но я все же попробовала.

— Аллергическая реакция, свойственная только твоему организму?

— По-моему, недавно мы уже вели такой разговор.

Я скривилась, припоминая.

— Куда ты сегодня возвращалась? — в свою очередь полюбопытствовал он, меняя направление беседы.

— Восемнадцатый век, сутки до гибели, — прошептала я вдруг осипшим голосом, пока в голове заново прокручивались воспоминания о девушке — самоубийце.

— И что же нового ты для себя выяснила? — сухо спросил он, морщась и в душе, скорее всего, склоняясь к мазохистичности моей натуры. Он явно не понимал, к чему мне понадобилось добровольно погружаться именно в тот период прошлого, где меня настигли боль и предательство.

— Только то, что там я обладала талантом, способным меня сделать звездой оперной сцены. 'Ну не рассказывать же ему о неистовстве чувств и смертельном самопожертвовании, вряд ли его это тронет', — подумала я.

— Завидуешь прошлому? — непонимающе предположил он.

— Да, ведь у меня нет ни слуха, ни голоса, — хмыкнула я, понимая нелепость предмета обсуждения.

— А позже не захотела погружаться в не вспомненное...

— Момент оказался неудачным, меня окружали люди.

— С тобой все происходит слишком быстро. — Он глубоко вздохнул. — У меня между первыми погружениями иногда проходили годы, тебя же словно подгоняют. Не понимаю почему, будто торопливая подготовка к чему-то.

Я тоже этого не понимала.

'Интересно, он специально избегает разговоров о смерти, преследующей нас, или мне это чудится', — размышляла я, пытаясь в очередной раз безуспешно прочитать ответ на его лице.

— А где был сегодня ты? — К чему уточнять, мы понимали друг друга с полуслова, не могла же я при сложившихся обстоятельствах всерьез спрашивать о том, как он провел день, меня, естественно, интересовало только то, что связано с нашей сущностью. Хотя тут я немного кривила душой, любопытства никто не отменял.

— Россия восемнадцатого. — Я понимающе кивнула.

— Почему ты не рассказал, что со мной будет при твоем погружении?

— А ты можешь объяснить словами, что именно с тобой произошло?

Я задумалась, некоторое время растерянно перебирая в голове подходящие фразы, но затем сдалась и произнесла то, что больше всего соответствовало.

— Я осталась одна, но это не подходит. — Он кивнул.

— И я бы так охарактеризовал данное состояние, не хватает словарного запаса, чтобы точно выразить это. Лично я не знаю подходящего слова ни в английском, ни в русском, ни в итальянском языках, не говоря уже о древних наречиях, и думаю, что в других его тоже нет.

— Но когда погружалась я, почему не испытывала того же?

— Ну, это совсем просто. Ты попадала в прошлое жизни, где я был. В той же жизни, где мы не встречались, сила спала, и тебя не волновало, присутствую я в ней или нет, ты вообще обо мне ничего не знала.

— Мне совсем не хочется снова возвращаться в прожитые жизни, разве что за возможными ответами, а тебе, кажется, нравится, — предположила я, теребя в руках шпильку.

Он пожал плечами.

— Ты слишком мало видела, вырвала всего лишь по крохотному моменту из предыдущих существований, причем, далеко не самому удачному. Когда ты изучишь досконально каждую из своих судеб, уверен, найдутся эпизоды, в которые ты еще не раз захочешь вернуться.

В мыслях всплыла кличка 'Чиб', я еще не вспомнила ее обладателя, но, судя по воодушевлению, с которым Я — Элиза погружалась, ожидая встречи, Даниэль мог оказаться прав.

— Мне очень нравится период в восемнадцатом веке. Ну, почти весь, — покосился он на меня, намекая на то, что жизнь проходила превосходно, пока на пути не попалась уродливая дочурка богатого американца, то есть пока его счастье не споткнулось об меня.

Захотелось ощериться и горячо поспорить о том, кто кому еще помешал, но у меня уже имелся опыт ведения таких разговоров с господином Вильсоном, и я знала, что ничего полезного они не приносят, сплошное раздражение. К тому же затаившаяся тишина ночи больше располагала к задушевным историям, нежели к склокам.

Он начал рассказывать мне о той своей прошлой жизни. Иногда в жестком формальном голосе проскальзывали даже теплые нотки. Англичанин медленно прогуливался из стороны в сторону, повествуя о том, как в детские годы его отправили из Америки в Россию, о безмятежном отрочестве и шальной юности, о пшеничных полях, пахнущих свободой, о дремучих лесах, упирающихся отдельными кронами прямо в небо, о добрых нравах людей, по счастью попавшихся на его пути, о том, как такая чужая далекая страна стала для него по-настоящему родной. Он рассказывал русской о России, и это было странно, забавно и захватывающе. С его слов прошлое моей родины предстало совершенно другим, трогательным, добрым, удивительным, не таким, каким пичкали нас учебники. В этой истории не было голодных бунтов и жестокости крепостного права, самодуров-царей и алчной знати. Ему посчастливилось узнать о стране только лучшее, обойдя всю грязь восемнадцатого века. Рассказ о двадцати годах в России от Даниэля прозвучал почти сказкой. Он упомянул, что был высокомерным и самовлюбленным, и носил тогда в себе все возможные пороки, но при этом любит то время больше, чем все остальные вместе взятые жизни.

— Как тебя звали? — полюбопытствовала я о том, что пока еще не всплыло из волн моей памяти.

— Ирвинг, — протянул он задумчиво, похоже переместившись мысленно очень далеко.

'Зеленая вода' — про себя перевела я значение имени, в то время как он, чуть помедлив, продолжил:

— Там я жил в огромном родовом поместье семьи, в которую попал, а пять лет назад случайно нашел здесь старый дом, очень похожий на тот из моего детства в России. Каждый раз приезжая в Швейцарию, я навещаю этот 'памятник прошлого', и тогда мне кажется, что между прошлым, настоящим и будущим есть некие мосты, соединяющие время воедино. Как этот дом. Разные страны, разные века, а дома очень похожи.

— И еще во всех твоих временах я.

— Да, и всегда ты. — Темнота скрывала его глаза, но я точно знала, как именно он на меня смотрит, с оттенком непередаваемой обреченности, подернутой холодком.

— Покажешь мне его? — спросила я шепотом и, не отдавая в том себе отчета, одновременно дотронулась до плеча Даниэля силовым отростком. Я почувствовала плотную ткань пальто, но помимо этого проникла и под одежду, так что ощутила теплую кожу мужского плеча. Его очень удивил вопрос, а еще больше мое действие. Он повернул голову и посмотрел туда, где я все еще прикасалась к нему, естественно, глаза увидеть там ничего не могли. Это вернуло меня в действительность, и я, смутившись, тут же втянула внутрь себя расшалившуюся силу.

— Что ж, пойдем, — совладав с удивлением, произнес он, направляясь к окну.

— Сейчас? — ошарашено уставилась я на него.

— У тебя другие планы на оставшуюся часть ночи? — в голосе сквозила насмешка, я задохнулась от возмущения, но следом прозвучал еще более хамский вопрос.

— Кстати, кто тот мужчина?

— А кто та женщина? — Я вскочила с дивана и приблизилась к нему, изо всех сил сжимая кисти рук.

— А кто ты?

— А ты?

Мы обожгли друг друга злыми взглядами.

— Оденься, — бросил он, в конце концов, — там холодно.

— Обойдусь без твоей сомнительной заботливости, — отрезала я, шаря руками по софе в поисках пальто.

— Забота не при чем, стук твоих зубов может привлечь внимание посторонних, — ехидно процедил он. Надолго нашей цивилизованности в общении не хватало.

— Это далеко? У меня нет с собой кроссовок, — фыркнула я.

— Надеюсь, ты не намерена посреди ночи тащиться туда пешком? — И я вспомнила, что удобная обувь вряд ли пригодится. Скорее всего, мне даже не придется ступать на землю.

— Что же я увижу в темноте?

— Луны хватит, ты все разглядишь.

Я натянула пальто. За спиной почти бесшумно Даниэль открыл окно и, когда я обернулась, уже непринужденно висел с внешней стороны здания. Я было предложила все-таки воспользоваться дверью, но затем прикусила язык, представив реакцию администратора и охраны на входе при виде неизвестного мужчины, не входившего, но теперь выходящего из отеля.

В гостиной, в отличие от спальни, отсутствовал подоконник, и окно вырастало почти прямо из пола. Я заглянула вниз. Совсем не высоко. Куда только подевались прежние страхи. Затем сделала уверенный шаг в воздушное пространство, второй, третий. Даниэль присоединился и, взглянув на его ноги, я заметила, что он даже шагов по воздуху не делает, а просто двигается силой в нужном направлении, оставляя тело в абсолютном покое, как если бы стоял на дорожке работающего эскалатора. Скопировав его действие, я продвинулась на пару метров вперед параллельно земле. Англичанин одобрительно кивнул как учитель, поощряя ученика. В памяти всплыли глупые строчки из детской песни о том, как орлята учатся летать, и я чуть не захлебнулась смехом. Даниэль ускорился, и я, стараясь не отставать, полетела за ним.

Задумываться над тем как я это проделываю, даже в голову уже не приходило, я просто умела летать и все тут, люди не задаются вопросом о том, как же правильно дышать, потому — что легкие автоматически это выполняют, так же и моя сущность просто летела, запрятанная в упаковку тела. Могу уточнить только, что я по-прежнему будто отталкивалась от воздуха или вообще от всего окружающего мира.

С запоздалой реакцией обернулась назад к гостинице, к счастью, в окнах уже не горел свет, но это все равно не давало гарантии, что нас не заметили.

— Ты не боишься, что нас увидят? — громко спросила я в его спину, перекрикивая порывы встречного ветра.

— Нет, ночь, темно, никто не поверит.

Я летела вслед за Даниэлем на запад прямо к чернеющему лесу. Действительно было очень темно. Луна, упрятанная за облаками, просвечивала мутным пятном с размазанным контуром и давала слишком мало света, но глаза уже привыкли и видели достаточно. Англичанин постепенно набирал скорость, я легко следовала за ним, с детским восторгом разглядывая подмигивающие фонарями улицы с высоты птичьего полета. Слегка освоившись и устав лицезреть неприветливую спину, я нагнала его и полетела рядом. Все тревожные мысли покинули парящее тело, и я с удовольствием окунулась в возбужденное ощущение свободы. Раскинула и отвела немного назад руки, запрокинула голову, привыкая, впитывая, наслаждаясь. Волосы растрепались, полоскаемые встречными воздушными потоками, полы пальто колыхались, щеки горели от ледяных поцелуев ветра.

Силой мы с Даниэлем были сейчас единым целым, и это придавало непоколебимую уверенность во всем, что происходит. Радость затопила меня, и я нырнула вниз головой в густую мглу, совершая немыслимый кульбит, а затем вернулась к нахмурившемуся англичанину. Потом снова устремилась под углом навстречу быстро приближающейся земле, сорвала листок с макушки дерева и с хохотом рванула вперед и вверх. Он перестал обращать внимание на мои выкрутасы примерно тогда, когда я в третий раз штопором врезалась в вязкую сырость облаков, меня это несколько охладило и успокоило.

Господин Вильсон летел рядом, не шевеля ни одним мускулом, как каменный идол, я украдкой бросала взгляды на его четкий профиль и плотно сжатые губы.

Мы постепенно продвигаясь вперед, поднимались все выше, город оборвался, и плотный лес заскользил внизу под нашими ногами. Насыщенный запах хвои пропитал воздух насквозь. Объединенная сила уносила нас все дальше от размеренного курорта, от людей, от их замкнутого искаженного общества и ограниченных, обрезанных со всех сторон как физических, так и ментальных возможностей. Сравнить нас с птицами, что было бы уместно, не получалось, наши тела оставались слишком неподвижными, не они управляли полетом, как у птиц, не взмахи натренированных крыльев и особое строение, выведенное эволюцией, нас толкала всесильная внутренняя энергия. Ощущение было потрясающим, захватывающим и мощным.

Когда мы почти вплотную приблизились к уходящим в вышину, вспарывающим небо громадам гор, я на мгновенье растерялась, искренне надеясь, что господин Вильсон не потащит меня через вершины, там же жуткий холод. К счастью, опасения оказались напрасны, мы, обогнув один из склонов, полетели вдоль гряды, а густой лес под ногами лился нескончаемой черной рекой. В этих местах природу не укротила еще жадная человеческая цивилизация, не встречались ни жилища, ни тропы, только мрачный лес, величественные горы и закутанное пушистыми облаками небо.

Хотя мы двигались достаточно быстро, могли лететь с еще большей скоростью, безграничные возможности ошеломляли, но я была благодарна англичанину за то, что он больше не ускоряет движение, позволяя мне в полной мере прочувствовать этот незабываемый момент. Трудно сказать, какое расстояние мы уже преодолели, впереди и позади простирался лишь лес, а сбоку маячили нависающие горы.

— Еще далеко?

— Тебе уже надоело? — в недоумении покосился на меня Даниэль.

— Нет, я готова так лететь целую вечность.

— У тебя, как ни у кого в этом мире есть такая возможность, исключая меня, конечно. С такой же скоростью не более пятнадцати минут.

В нем чувствовалось воодушевление, похоже, он очень хотел увидеть снова тот дом. К моему удивлению, прошлая жизнь оставила на Даниэле неизгладимый отпечаток. Очевидно, он ложно ассоциировался для меня с твердым бесчувственным льдом.

— Ты уже проделывал такое? — не сбавляя темпа, я обвела руками бескрайний воздушный простор.

— Немного в восемнадцатом, когда оказался в одном с тобой городе.

— Кстати, как время, проведенное в прошлом, соотносится с настоящим? — вспомнила я давно интересующий вопрос.

— Ускоряется.

— Что? — не поняла я.

— Чем больше времени находишься в прошлом, тем меньше времени проходит в настоящем. Точных цифр не назову, но, грубо говоря, за первый час, проведенный в прошлом, в настоящем проходит десять минут, а если ты провела в прошлом уже несколько дней, то час, проведенный там, сравнивается с секундой в настоящем.

— А тело, что происходит с ним? Оно функционирует?

— Глупый вопрос, — проворчал он, и до меня дошло очевидное, если бы тело в реальности перестало, к примеру, дышать, то я бы вернулась в мертвую плоть, а, скорее всего, уже не сумела бы вернуться.

Впереди река леса временно обрывалась, обнажая пустующую область, лишь для того, чтобы поодаль возобновить свое течение. Глаза уловили смутные очертания на фоне сплошной преграды деревьев, а когда Даниэль замедлился, постепенно снижаясь, и я последовала за ним, то поняла что это и есть цель нашего небольшого путешествия.

Ступив на траву, я впервые ощутила как неудобно и противоестественно ходить по земле, как правше писать левой рукой или даже пытаться держать ручку в пальцах ног.

— Неудобно, — произнес англичанин, озвучив мои мысли.

— Да, — согласилась я, теперь уже видя, хотя и не слишком четко, какое-то строение. Оно располагалось на огромной площадке, окруженной хвойным лесом. Когда мы подошли ближе, я смогла разглядеть его лучше. Луна на считанные мгновенья вышла из-за скрывавших ее туч, позволяя приглядеться. Светлые камни, плотно подогнанные друг к другу, складывались в некогда прочные стены, поросшие со всех сторон пышным мхом, в некоторых местах они осыпались, в других зияли сквозными дырами. Дом когда-то имел несколько этажей, теперь это было заметно только в правой его части, другую сторону практически уничтожило жестокое и беспощадное время. Природа планомерно год за годом поглощала молчаливый памятник человеческого пребывания, доказательством тому служило кособокое деревце, непонятно как выросшее прямо в трещине уцелевшей стены. Широкая лестница, от которой мало что осталось, вела к обширному отверстию, служившему когда-то входом, дверей не было и в помине. 'Алиска права, мой отдых все-таки скатился к осматриванию достопримечательностей, хотя и очень странных', — подумала я, кутаясь в пальто, здесь было гораздо холоднее, чем в городе. Даниэль с уверенностью пошел к похожему на раскрытую пасть проему, разверзнутому в пугающую пустоту здания, характерным словом для которого, несмотря на время, осталось 'величественное'. Именно в таких 'милых' местечках и селят своих приведений и чудовищ писатели ужасов. Наверное, две недели назад кровь в моих жилах похолодела бы, а волосы поднялись бы дыбом от страха, но в данный момент страха не возникло. Теперь я сама стала воплощением ночного кошмара, и что-то мне подсказывало, что приведения и чудовища вряд ли нападают на таких нелюдей, как мы с англичанином, да и сила придавала почти нерушимую уверенность.

Даниэль обернулся перед самым входом и посмотрел на меня. На лице проступило удовлетворенное выражение.

— Очень похож. Если бы это был тот самый дом в России восемнадцатого века, то вот за этими окнами находилась бы моя комната, — указал он на дыры второго этажа, теперь уже смутно походившие на окна.

— Ты не пытался найти оригинал? — Я подошла к стене и притронулась к ветхой, сыпучей с внешней стороны поверхности, при всей старости мертвого жилища оно еще оставалось достаточно прочным, там, где не сдалось времени окончательно.

— Пытался. Сейчас на его месте крохотное отделение банка заштатного пыльного городка. Два с лишним столетия очень большой срок.

— Но не для нас. — Я чувствовала его странное настроение, но до конца понять не могла. Он рассматривал эту древность с такой нежностью, что я даже опешила.

— Чем он так притягивает тебя? — непонимающе спросила я.

— Трудно объяснить, — он попытался улыбнуться, но это ему не удалось, лицо, как всегда, исказила гримаса. — Обычно у людей есть приятные воспоминания, любимые места и вещи, физически воплощенные мелочи, неотделимо вплетенные в судьбу. Разница лишь в том, что у людей они из одной жизни, а для меня эти мелочи разбросаны по всем инкарнациям. У меня есть любимый пустынный пейзаж во второй жизни, настоящий друг из первой, набор святых писаний в пятнадцатом веке, и этот дом из восемнадцатого. Здесь прошло мое детство, юность и молодость, самые радостные из всех прожитых, здесь я еще был человеком, точнее думал, что я человек. Счастье в неведеньи, здесь я был счастлив, ну вернее, в похожем месте из восемнадцатого века, но тебе я могу показать только эту копию. То, затаившееся среди природы поместие, также окружали километры леса, и лишь узкая ухабистая дорога соединяла его с внешним миром.

Он стремительно поднялся по полуразрушенным ступеням и исчез, поглощенный чернотой здания. Я не хотела идти за ним в нутро этого ветхого воспоминания, понимая, что ничего интересного там нет, все те же светлые камни, только изнутри. 'Ну и еще парочка замурованных трупов', — подсказывало воображение, но внутренняя сущность тянулась следовать за Даниэлем, и я не стала ей препятствовать.

На улице было хоть глаз выколи, и не только из-за времени суток, но и благодаря сгустившимся тучам, в которые трансформировалась тонкая пелена облаков, но это показалось мелочью по сравнению с угольной чернотой внутри постройки. Долгую минуту после шага за пределы дверного проема я абсолютно ничего не видела, лишь осторожно ощупывала пространство вокруг. В лицо пахнуло плесенью. В непроницаемом сумраке сила пришлась как никогда кстати. Я исследовала помещение направленными пузырьками, слыша лишь, как шуршат мелкие камушки под ногами англичанина.

— Не бойся, глаза скоро привыкнут, — прозвучал во тьме его голос, отражаясь от высоких стен, в которые упирались мои энергетические отростки. Ходить здесь на каблуках, совершенно не представляя, что лежит под ногами, было небезопасно, и я, поднявшись в воздух, полетела на его голос и на притяжение второй половины. Глаза через пару минут действительно привыкли, и удалось разглядеть, что помещение абсолютно пусто, на полу в щелях бетонных плит торчала поникшая сухая трава, там и тут грудились кучи осыпавшейся кладки. Продольный коридор выходил в большой зал, наверх, вероятно ко второму этажу, когда-то устремлялась лестница, теперь от нее остались лишь обломки, выпирающие из западной стены как прореженные зубы. Потолок отсутствовал, видимо, давно обвалился. Подняв глаза, я увидела крышу, зияющую огромными прорехами, и подсчитала, что строение когда-то было трехэтажным. Отсюда казалось, что на улице совсем даже не темно, а так, мелочи — легкий полумрак.

Даниэль, поднявшись над полом, как и я, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, наверно вспоминал, какие предметы быта заполняли когда-то дом. Сила притянула нас на расстояние вытянутой руки, и мы невысоко кружили, рассматривая мертвую комнату. Для меня тут не нашлось ничего интересного, а стены, которые грозили обвалиться каждую минуту, навевали тоску, но англичанин откровенно наслаждался нахождением здесь, а я чувствовала себя комфортно поблизости от второй половины, а возможно, просто обманывалась, прячась за это убеждение.

Пока мы бездумно вращались на одном и том же месте, я пыталась разгадать проблески эмоций, мелькавшие в отстраненном лице моего спутника. Ни разу в жизни я не проводила ночь более странно, чем сегодня.

— Потанцуем? — спросил он, прогоняя тишину, повернулся ко мне и заглянул прямо в глаза. При полном отсутствии освещения его взгляд притягивал таинственной и обманчивой чернотой. Он намекал на наши странные танцы над моей гостиницей два дня назад, но того состояния я сейчас не чувствовала, а, может, вспомнил, что когда-то в месте из восемнадцатого века, похожем на это, находился бальный зал.

— Полетаем, ты хотел сказать? — описав вокруг него дугу, спросила я, но он не ответил. Мы плавно двигались по воздуху своеобразным круговоротом, то подымаясь почти к самой крыше, то едва ли не касаясь ногами плит пола. Энергия вилась между нами, сплетаясь в затейливый беспорядочный клубок.

— А что же с этой жизнью? Какая приятная мелочь греет тебя в реальности? — прошептала я, пугаясь снова подступившей тишины. Подняв голову к прохудившейся крыше, обнажающей куски неба, я с удивлением заметила, как что-то сыплется на нас сверху. В мыслях промелькнули рушащиеся над нашими головами остатки кровли, но крохотные частички чего-то непонятного мягко опустились на голову и плечи англичанина, и я с облегчением поняла, что это всего лишь снежинки, срывающиеся из отяжелевших туч и осыпающие нас прямо сквозь отверстия в крыше.

Господин Вильсон так ничего и не ответил, продолжая упорно вглядываться в мое лицо, пока мы, не останавливаясь, парили в окружении 'декораций', напоминающих об одной из его жизней. Он находился очень близко и далеко одновременно, и две из моих 'Я' рвались наружу, загадка, как я до сих пор ухитрялась их сдерживать. Снежинки закружились между нами в замысловатом хороводе, оседая на наших пальто, тая на лицах и запутываясь в ресницах Даниэля. В городе еще царила осень, но в горах она слишком рано уступила свои позиции зиме. Крохотные звездочки снега обратились в пышные хлопья. Я раскрыла вверх ладонь, ловя снежинки руками и рефлекторно щупальцами энергии. Снег падал так тихо и задумчиво, будто поглотил все звуки и теперь наслаждался этими секундами полного безмолвия. Лицо англичанина оказалось рядом, такое равнодушное, ничего не выражающее, мне чудилось, что я завязла в мистическом неправдоподобном сне, в котором мы вальсируем под сыплющимся прямо с неба волшебством. От этого момента могло бы веять романтикой, но только вот мой спутник совершенно не подходил на роль героя из романтической истории.

Хлопушка снега задержалась на его щеке, и я потянулась к ней неверной предательницей рукой. Снежинка моментально растаяла, нейтрализуя хрупкий барьер между моими пальцами и его щекой. Я уже знала, какая на ощупь его кожа, теплая, как и у остальных людей, но под подушечками, коснувшимися твердой скулы, оказалось нечто безумно горячее и обжигающее, как включенный паяльник. Вскрикнув, я одернула руку.

Он непонимающе уставился на меня. Кончики пальцев ныли так, словно их обдали кипятком, я отпрянула, изо всех сил дуя на них, а снежинки, подгоняемые движением воздуха, заклубили перед глазами.

— Что случилось? Дай посмотрю, — он потянулся и обхватил мои запястья, и вот тогда я по-настоящему взвыла от пронзившей руки боли. В том месте, где его кожа соприкоснулась с моей, горело адски. Я шарахнулась в сторону, но продолжала цепляться за Даниэля мертвой хваткой силы, даже когда перестала видеть и его, и припорошенное снегом помещение...

Что же будет до...

Боль — неотъемлемая часть жизни, но радостная новость заключается в том, что если тебе все еще больно, то ты жив. Две разновидности боли неотступно следуют за нами, физическая и душевная, и никто точно не может ответить на вопрос, с какой из них сосуществовать легче. Например, кто может твердо сказать, что труднее переносить — сильную физическую боль, облегчению которой уже не помогают никакие медицинские препараты, или выматывающую душевную боль от осознания, что умираешь и покидаешь близких людей навсегда? У каждого свой ответ. Я бы сказала, что труднее второе. А вы?

Совершенно без боли в жизни обойтись никак нельзя, и поэтому лучше, когда она кратковременная, как от пореза пальца или укола. Ожоги же приносят боль долгоиграющую, я знаю об этом не понаслышке, утюги и горячие чайники попадались мне под руку, как и всем, но на этот раз резкая пронизывающая жгучая боль быстро оборвалась. Я совершенно не заметила погружения, неощутимо перескочив через состояние текучей хрустальной свободы. Краткое мгновение, и меня уже не было в старом полуразрушенном доме. 'Где же я?' — вопрос хороший и по теме, но ответа я не знала.

Снова появился второй поток мыслей прошлого воплощения, который я приняла как нечто неизбежное, но вот в чем странность, он больше не мешал моим настоящим мыслям. Я не стала вслушиваться в него, меня больше занимало, где я, и он как негромкий шумовой эффект звучал на заднем фоне, я же, будто гурман перед изысканной трапезой, предвкушала ответы на все мучавшие меня уже две недели вопросы. Вот она — последняя непознанная жизнь.

Вглядеться в окружающее пространство сквозь глаза моего прошлого тела не удавалось, все слишком быстро мелькало, лишь секунду поразмыслив, я поняла, что так стремительно двигаюсь попеременно в разных направлениях, что трудно сфокусироваться на чем-то конкретном.

Все ощущения в теле были настолько непривычны и незнакомы, что я диву давалась, как могла так разительно отличаться во второй жизни от всех остальных инкарнаций. Да, и до этого со мной происходило множество странностей, пара недель перевернули с ног на голову все мои представления о себе, но сейчас вообще творилось нечто чуждое и непонятное. Начнем с того, что здесь полностью отсутствовали звуки, а может, это я не способна была слышать. Как в немом кино, разве что на заре развития кинематограф еще не порождал абсурдных фантасмагорий сродни той, что предстала передо мной. Во-вторых, я не чувствовала ни опоры под ногами, ни кровати под спиной, ничего подобного, но это еще куда ни шло, постепенно я сообразила, что летаю, и это уже не могло меня удивить. Но самым странным оказалось третье, после того как мельтешение моего тела в воздухе немного замедлилось, пейзаж добил окончательно, точнее не только пейзаж, а еще и как именно я на него взирала. Но обо всем по порядку.

Повсюду, насколько хватало глаз, простирались вздыбленные холмы темной почвы, небольшие, не более нескольких метров в высоту каждый. Иногда на них вспухали крупные пузыри, и вверх выстреливали гейзеры лавы. Земля между ними была настолько иссушена, что представляла собой потрескавшийся узор шелушащихся чешуек. Я разглядывала все это сверху вниз, паря в открытом пространстве желтого неба. Да-да, вы не ослышались, небо имело вощаный оттенок, постепенно переходящий в янтарно-желтый. Я шокировано рассматривала его, желая, чтобы в поле зрения попало солнце — неизменный вечный ориентир в моих скитаниях по временам и странам, и когда, наконец, дождалась, все мысли сбились в одну неразборную кучу. Кажется, мое расшалившееся воображение отправили в нокаут, ведь я не могла представить и сотой доли того, что преподносило съехавшее с катушек прошлое.

Невысоко над горизонтом в небе царил слепящий диск ярко-красного солнца, огромный, в два раза больше, чем привычное для меня светило, а цвет такой, как при кровавом закате, но сейчас был не закат. Его лучи лились и ниспадали, словно пурпурные складки тончайшей прозрачной ткани. Кроме того, в желтом воздушном пространстве мелькали далекие темные точки, сначала я приняла их за птиц, но затем отбросила это предположение. Объекты перемещались чересчур прямолинейно, четко вверх, затем четко вниз, иногда линии траекторий выходили изломанные, отрывистые, но, в любом случае, такое движение не свойственно аэродинамике птиц.

Была и главная странность — то, как я это видела. Зрение воспринимало не просто все единой картинкой, а делило кругозор на три сектора, как пирамиду с тремя гранями и острой вершиной. Более того, я не только смотрела на окружающие предметы через эту трехгранную призму, но еще и четко различала температуру всего, что попадалось на глаза, понимая, насколько горячий тот или иной объект. Например, я точно определила, что точки, движущиеся вдалеке, горячие, а выбивающиеся из-под земли раскаленные столбы, еще горячее. И это было никак не связано с моим знанием о свойствах предполагаемой лавы, просто все, что попадало в область видимости, доходя до мозга, моментально обрастало информаций о температуре. Благодаря этой способности я легко огибала кипящие столбы, кстати, имеющие оттенок ближе к коричневому, чем к красному, опережая их на пару секунд. Я точно знала, когда температура холмов критически поднимается перед неминуемым выплеском, и облетала опасное место, тем не менее, не удаляясь, а паря по возможности ближе. Каждый раз, когда рядом со мной раскаленная струя устремлялась в небо, тело захлестывала тепловая волна, а мне именно это и требовалось.

Во всей этой каше сумасшедших непонятностей нашелся лишь один известный ориентир — сила, она оставалась привычной и знакомой, она по-прежнему была мной, а я по-прежнему была ей, она хлестала из меня невидимым фонтаном, и щупальца, вытянутые во все возможные стороны, вибрировали и вились вокруг меня, смешиваясь с небом. Сила наполняла меня больше, чем я когда-либо помнила, даже Я — Элиза не смогла бы соревноваться с этим состоянием.

Я растерянно пыталась втиснуть все увиденное в нужный промежуток времени между Древним Египтом и пятнадцатым веком, но окружающий кошмар никак не лез в данные рамки.

'Каким образом ни в одной из книг и летописей, дошедших до современности, не упоминалась искаженная цветовая палитра неба, а тем паче громадное красное светило?' — Так и не придумав правдоподобной версии, я принялась обдумывать, что это может быть за место, но опять же, скудные знания истории не помогли определиться, где в прошлом извергались лавой тысячи мини-вулканов. Где не просто пахло, а разило сухой мертвой землей? На ум приходила почему-то Камчатка, но там, насколько я помнила, располагались обычные вулканы и гейзеры, а не огромное поле, попеременно извергающихся вулканов-крошек. В заключение я переключилась на себя любимую, но это вообще находилось за гранью понимания. Ну, то, что Даниэль ошибся, и в этой жизни мы явно встречались, было понятно и ежу, иначе я бы не совершала сейчас такие немыслимые кульбиты в воздухе, это, кстати, говорило о том, что он относительно недалеко. Больше всего удивляли глаза, но чего только не бывает в биологии, красавицей я уже была, точнее, еще буду, уродиной тоже, почему бы здесь мне не родиться с каким-нибудь невообразимым пороком зрения. Ах, да и слуха, похоже, тоже, поскольку мир вокруг так и оставался для меня безмолвным.

Я постаралась игнорировать все вопросы, носившиеся роем, красное ужасающе-огромное солнце, янтарное небо, ненормальные глаза и отточенные, чуждые одушевленному, движения, как у робота. 'Куда же меня, черт подери, занесло?' — Я напряженно впитывала визуальную информацию. Для полной картины очень недоставало слуха, но с этим приходилось мириться. Зрения явно не хватало, тем более такого неординарного зрения, и я вслушалась в мысли прошлого. Они поразили меня ничуть не меньше, чем развернувшиеся вокруг 'красоты', хотя чего еще можно было ожидать в сложившейся ситуации?

Внутренний монолог я хорошо понимала, снова другой язык, снова известный мне в мельчайших деталях, но прежде чем смогла вдуматься в смысловые сочетания облекаемых в немые слова мыслей, я осознала, что слов фактически и нет. Это был какой-то хаотичный набор трехмерных символов, выверенных геометрических фигур, отрезков, ломаных линий, точек, всплывавших в мозгу с нереальной скоростью. Это не поддавалось разбору моего человеческого мышления, но зато прекрасно переводилось для меня в известные понятия. Я — Арина не могла постигнуть, как думает Я — Прошлая, но зато великолепно понимала, о чем.

Выстреливающая из недр лава являлась необходимостью, она питала теплом слабое тело, слишком сильно защищенное предприимчивой природой, и от этого постоянно мерзшее под толстенным панцирем. Тепло проникало под твердый покров исключительно медленно, и приходилось проводить в 'мертвых долинах' не менее десяти тысяч секунд. Временной промежуток в секунду отсутствовал в этой жизни, но Я — Арина восприняла термин стандартной аналогией.

Двигающиеся в отдалении точки были моими... некий странный символ Я — Прошлой всплыл словом 'соплеменники'. Я — Прошлая четко чувствовала, какие из точек очень близки, близки каким-то подобием социальных уз. А дальше... Дальше хаос непонятного. Информация нахлынула слишком быстро и настойчиво, словно вышедшая из берегов полноводная река по весне, ее было непривычно много, и это еще мягко сказано, такие объемы информации и с такой скоростью мой мозг еще никогда не обрабатывал. Я — Арина автоматически переводила символьные сочетания Я — Прошлой в разбираемые слова, но это редко давало полное представление о происходящем.

Нырки к кипящим извержениям продолжались еще некоторое время, пока Я — Арина выуживала крохи удобоваримых сведений из такого чуждого мыслительного процесса. Разграниченный и распараллеленный, он напоминал обработку терабайтов данных процессором сверхмощного компьютера. Очень много всего и сразу. Очень сухо, без отступлений. При этом производился непрерывный анализ доступных характеристик окружающего пространства, тщательно снабжаемый соответствующими формулами. Малейшие изменения тянули за собой просчет вероятностей дальнейших событий, а исходя из них, выбиралась наиболее оптимальный шаблон поведения. Судя по всему, слова 'спонтанность' я здесь в принципе не знала. Во все это был введен какой-то чересчур урезанный набор эмоций, к тому же, они не были привычно перемешаны с мыслями, а словно добавлялись скудными порциями в нужных местах. Вкрапления эмоций только проставляли акценты, вместо того чтобы добавлять яркости восприятию окружающего мира. Что-то вроде: 'Середина дня, солнечная активность высокая, много света, много тепла', а в конце к мысли крепится удовлетворение, слабо выраженное, лишь указывающее на то, что характеристики внешней среды приближены к предпочтительным.

В данный момент раздумья Я — Прошлой подчеркивались ожиданием и облегчением, они страшили и выводили из себя одновременно, в них присутствовала, уже знакомая, горькая отравляющая неизбежность, как в воплощении Я — Амелы, только поводом для нее служило решение гораздо более страшное, чужое решение, не поддающееся пониманию Я — Арины. Суть ускользала, несмотря на легкое распознавание и трансформацию символов Я — Прошлой в слова для Я — Арины. Проблема состояла в том, что вычлененные термины не всегда складывались в пригодные для понимания предложения. Фраза, прокручивающаяся в данный момент в голове Я — Прошлой, для Я — Арины означала что-то вроде: 'Древний океан... верно...вернуть '.

Я — Арина отдавала себе отчет в том, что весь этот бедлам внутри и вокруг лишь переживаемое заново прошлое, но верилось в это с большим трудом, слишком уж фантастично, нереально, абсурдно оно выглядело. Сбивало и то, что окружение, запахи, чувства: все было знакомо, но при этом так разительно контрастировало с Я — Ариной, гораздо сильнее, чем в трех уже вспомненных жизнях. В итоге Я — Арина попыталась оборвать нескончаемую череду вопросов, зная по опыту об их бесполезности. Лишь внимательное наблюдение и вслушивание могли все прояснить, и на первый план вышли разумное накопление и впитывание информации.

Сила радостно поймала приближение второй половины, а чужеродное, непривычно острое зрение различило среди множества точек вдалеке одну самую важную и необходимую, она отделилась от остальных и двинулась навстречу со скоростью неплохого реактивного самолета. Короткие секунды, и Я — Арина рассмотрела глазами Я — Прошлой, кого же вначале ошибочно приняла за птицу. И, доложу я вам, лучше бы в этой жизни я родилась слепой, а не глухой. Будь Я — Арина властна над телом Я — Прошлой, отскочила бы как ошпаренная и рванула, куда глаза глядят подальше, развивая самую высокую из возможных скорость. Зря я в последнее время так часто грешила на превращение бытия в фильм ужасов, мысли, оказывается и впрямь способны материализовываться.

Создание, вызвавшее в Я — Арине бурю страха, а в Я — Прошлой воодушевление и умиротворение, являлось неотъемлемой частью этого места и времени, оно как-то особенно органично вписывалось в обозримые утопичные просторы. Вытянутое громоздкое тело в два раза больше человеческого, поблизости не нашлось эталона для сравнения, но Я — Арине представлялось, что дело обстоит именно так. Оно имело матовый оттенок антрацита, впрочем, чрезвычайно неравномерный, словно природа разрисовывала его одним и тем же карандашом, только в разных местах давила на грифель с различной интенсивностью. Конечности светло черные, насколько вообще черный цвет может посветлеть, не перейдя при этом в серый, торс же и голова гораздо темнее, как деготь. В некоторых частях тело опутывали желтые разводы, словно тонкая паутина. Существо не покрывала кожа, это скорее напоминало гладкую и прочную скорлупу. Руки, если можно их так назвать, бугрились под матовым панцирем, как у культуриста мышцы, только вот в местах, не позволительных для анатомии человеческого тела. Они переходили в некое подобие кистей, правда, весьма отдаленное. При пристальном рассмотрении становилось понятно, что вытянутые, заостренные к низу кисти разделены на сектора, как руки людей на пальцы, вот только сросшиеся друг с другом, и их наличие выдавали лишь неглубокие бороздки. Ноги же, напротив, тонкие и непропорциональные, были гораздо слабее остального тела и в некоторых местах скреплялись друг с другом своеобразными ажурными перемычками, мягкими и не столь прочными как панцирь, покрывающий тело, перемычки иногда растягивались, иногда сужались, сокращая или напротив, увеличивая расстояние между нижними конечностями. Ноги оканчивались чем-то вроде стоп без пальцев, опущенных вниз. Вообразите себе ноги балерины в пуантах, ступни представляли собой нечто похожее и, скорее всего, исходя из строения, не предназначались для ходьбы. Сферической формы голова, гораздо больше, чем у людей, с плечами она соединялась очень короткой, едва заметной широкой шеей. Волосы отсутствовали, вместо них макушка переходила во множество отдельных, расположенных под углом к телу отростков, также покрытых твердым панцирем. Вся голова, в общем, напоминали дикобраза, только если бы вместо иголок дикобразы носили толстые заостренные призмы. Гладкое лицо, обвитое такой же кислотно-желтой паутинкой, как и все тело, не имело ротового отверстия и носа, ушей тоже не наблюдалось, из его центра смотрели выпуклые пирамидальные глаза, с острыми вершинами, они не имели ярко выраженного цвета и бликовали в красном солнечном свете как ограненные алмазы.

Я — Арина, едва сдерживала испуг, представшее нечто совершенно очевидно, было не человеком. Хотелось отпрянуть, закричать, но, увы, это находилось за пределом возможностей, тем более что тело и разум Я — Прошлой оставались спокойными, без тени нервозности или страха.

Глубоко верующая прихожанка приняла бы существо за черта и метнулась в ближайшую церковь исповедоваться; прагматичный и консервативный человек — за галлюцинацию переутомленного мозга, и все бы закончилось записью на прием к хорошему психиатру; Я — Арина же пришла к выводу, что во времена второй инкарнации Землю посетили инопланетяне. Может оно и так, но самым удивительным было другое. Прочное тело, покрытое панцирем, атрофированные нижние конечности, лицо и движения бесчувственного робота: все это скрывало сущность моего энергетического близнеца — это был Даниэль. Глаза могли лгать, но вот силу обмануть невозможно. Это был он — мой вечный спутник всех уже прожитых жизней.

'Он же говорил про дикое племя в Африке, а не про черных существ из ниоткуда!... Так, тихо, успокойся!... Похоже это не вторая из жизней... О, боги! Да где же я? '

Мысли Я — Арины заметались как ненормальные, перескакивая с одного вопроса на другой, подкидывая самые фантастические предположения, растаптывая их в труху, а затем возводя еще более невозможные. Ценой неимоверных усилий удалось взять себя в руки и заставить не бесполезно анализировать происходящее, а, что более целесообразно, внимательно наблюдать. Только справившись с собой, Я — Арина заметила, что с появлением черного страшного создания, в которое эта жизнь замуровала англичанина, внутри Я — Прошлой возникла еще одна последовательность чужеродных символов, Я — Арина понимала их, словно слышала, хотя слух не имел к данному восприятию никакого отношения. Будто в голове звучало три голоса: свои мысли, мысли Я — Прошлой и посторонний набор символов, с человеческой точки зрения это было совершенно невозможно, но Я — Арина отчетливо различала все три одновременно.

Посторонний 'голос' показал набор отрезков, точек и выпуклых фигур, которое Я — Арина не поняла, а затем, выдерживая длинные интервалы, стали появляться другие сочетания символов, на этот раз понятные. Немного выждав, Я — Прошлая, сложила свою неординарную последовательность и послала ее вовне. Это было трудно осознать и описать, Я — Арина лишь спустя некоторое время сумела определить, что так проходит диалог между черным существом и Я — Прошлой, только ведется он не голосом, а телепатически.

— Ты закончила? — спросило черное создание — Даниэль, его символьные слова возникли в голове Я — Прошлой размыто, нечетко, словно видеосигнал после воздействия помех.

— Нет, но мне хватит, — ответила Я — Прошлая, отправляя свое символьное предложение куда-то во внешнюю среду, и совсем не к собеседнику, висящему напротив.

Перед следующей репликой энергетического близнеца прошла пауза в полминуты.

— Ты должна напитаться, все может произойти уже завтра.

Я — Прошлая, послушавшись, совершила очередной нырок к разорвавшемуся горячим наполнителем бугру. Только тут Я — Арина заметила, что с каждой обдающей волной тепла от лавы тело становится сильнее, стремительнее, подвижнее. Даниэль продолжал взирать, не шелохнувшись. Называть это 'инопланетное' пугающее создание Даниэлем даже в мыслях Я — Арины казалось безумством, но ничего не поделаешь, это действительно был он, и самым железным тому доказательством являлась сила, завивающаяся в причудливые узоры где-то между нами, объединяя две половины.

— Распределитель слишком далеко, трудно говорить, надо вернуться, — передала Я — Прошлая.

Пока фон за спиной украшался словно танцующими, коричневыми фонтанами, в голове прозвучали непреклонные слова Даниэля, снова искаженные:

— Еще пять порций.

Я — Арина впитывала диалог, почти не понимая, о чем он, все осложнялось еще и тем, что телепатические фразы не имели интонации, они выражались нейтрально и совершенно безэмоционально, как холодный голос компьютера.

Тело целеустремленно металось между вспухающими холмиками почвы, временами выстреливающими струями лавы. Стало совершенно понятно, что Я — Прошлой необходима их тепловая энергия. На последнем нырке Я — Прошлая сравнялась температурой с Даниэлем и, не сговариваясь, мы тут же сорвались с места и устремились прочь от 'мертвой долины', развивая умопомрачительную скорость. Воздух чудовищным сопротивлением ударил в грудь, но не смог нас остановить, мы врезались в него как ныряльщики в морскую пучину.

Тело двигалось необычно, даже для видавшей виды Я — Арины, четко, выверено, слаженно, ничего лишнего, постороннего, как прекрасное детище робототехники, как машина, нежели как хрупкое биологическое создание ветреной природы. Я — Арина тут же сравнила происходящее с полетом над ночным лесом Швейцарии и уловила в процессе нечто доселе незнакомое. Торс оставался в вертикальном положении, наклоненный под небольшим углом к земле, без изменений и каких-либо уловимых движений снаружи, но под панцирем — руки, грудь и спина напрягались и расслаблялись в противовес безвольно свисавшим ногам. В этой жизни я двигалась по воздуху, не используя силу, опираясь, только на резервы собственного организма. Все части тела работали на полную катушку, но заправлял полетом и служил катализатором чересчур разогнавшийся разум. При этом слишком быстрый по сравнению с человеческим мозг молниеносно фиксировал и обрабатывал миллионы необходимых для полета параметров одновременно, от плотности окружающей среды до интенсивности солнечного излучения, обращая их в четырехмерные формулы, графики, диаграммы. Разобраться во всем это Я — Арине было не под силу, лишь обрывочные скудные сведения оседали где-то на границе понимания.

Внизу мелькали, сменяя друг друга, ландшафты, при такой скорости рассмотреть что-либо было практически невозможно. Лишь цвета: коричневый, серый, черный, пепельный, да отрывки мыслей Я — Прошлой давали представление о том, что не только долины с вулканами выжжено — мертвы, но и все остальное пространство на километры вокруг. И все же Я — Прошлая использовала для описания окружающего мира только одно слово 'красиво', и от этого Я — Арине становилось, мягко говоря, не по себе.

После желтого неба, красного солнца и коричневой лавы, представилось, что и растительность, если она тут есть, имеет необычный цвет, например фуксии. Но даже когда полет замедлился, и зрение стало вычленять из сгустков красок отдельные предметы, ничего похожего на деревья, кусты или хотя бы банальную траву так и не встретилось. Из пепельной чешуйчатой земли, густо припорошенной сверху толстым слоем невесомой пыли, вверх подымались только странные длинные штуковины. По форме они напоминали узловатые морщинистые пальцы старушенции, огромные и очень длинные, около пятнадцати или даже двадцати метров, и цвет подходил, такой же желтовато-кожистый. Под лучами красного солнца их глянцевая поверхность отсвечивала, и становилось понятно, что они покрыты таким же панцирем, как и тело моего спутника, только не поглощающим, а отражающим свет.

Такие громадины встречались все чаще, мы легко маневрировали меж ними. Некоторые, те, что росли недалеко друг от друга, переплетались верхушками. Было не понятно, то ли это проделки природы, то ли искусственные постройки людей. 'Хотя ни о каких людях теперь и речи идти не может', — с ужасом подумала Я — Арина.

Постепенно скорость полета замедлилась, давая возможность детально рассмотреть все вокруг. В теле Я — Прошлой физического дискомфорта не ощущалось, но одного беглого взгляда на иссушенную, вымученную жаждой землю и нереально большой диск солнца было достаточно, чтобы понять — температура воздуха неимоверно высокая, а уровень солнечной радиации зашкаливает. Человек не выжил бы здесь и минуты. 'Меня, судя по всему, оберегает сила. И с чего я решила, будто это прошлое моей планеты? Может параллельный мир или даже другая вселенная. Я бы уже ничему не удивилась', — обреченно констатировала Я — Арина. Но, тем не менее, какое-то странное ощущение внутри, полу воспоминание — полу предчувствие настойчиво нашептывало, что это Земля, точнее ее далекое прошлое и, похоже, дочеловеческое. Еще недавно я посмеялась бы над собой за столь глупую поспешность и беспочвенность выводов, но не сейчас. Черт возьми, я просто знала, что это Земля и все тут. Откуда? С чего я это взяла? Да понятия не имею, похоже, моя сущность подсказала, она ведь была гораздо старше, чем весь мой человеческий рациональны подход.

Несколько раз мы встречали небольшие группы из четырех или шести таких же, как Даниэль созданий. Они либо парили на разных уровнях, либо летели в одном направлении с нами. 'Итак. Двигаюсь не как человек, думаю не как человек и рядом энергетический близнец, который в этой жизни явно не человек. А это значит... Какое счастье, что рядом нет зеркальных поверхностей. Увидеть себя я пока не готова'. Из-за неподвижности шеи голова располагалась только прямо, а глаза смотрели исключительно вперед, при этом руки были отведены за спину, и даже крошечный кусочек собственного тела не попадал в поле зрения. Хотя зачем же видеть, и так все было яснее ясного.

Группы особей встречались все чаще, одиночки не попадались вовсе. Их черные тела и отрывистые стремительные движения всколыхнули в памяти сюжеты книжек о порабощении человечества бездушными машинами. Но так же, как и мой энергетический близнец, они все были живыми.

Затянувшееся телепатическое молчание, при котором всплывали лишь непонятные, но тревожные мысли Я — Прошлой, прервал Даниэль.

— Все погибнут, Молчащий, Острый... — пришло на этот раз очень четко, без искажений. В это время мимо нас по воздуху проплыл состоящий из полусфер предмет диаметром около метра, походящий на огромные сцепленные мыльные пузыри, насыщенной синей окраски. Поблескивая в лучах солнца, он двигался не прямо, а по криволинейной рваной траектории облетая все, что встречалось ему на пути.

— Они чужие, они лишь временная замена нам. Скоро климат изменится, и им все равно не выжить. — Затем от меня вовне отправилась мешанина объемных малопонятных символов, все они вкупе напоминали набор каких-то алгоритмов или формул. — Только мы реальны, только мы настоящие, идеальные существа. — Информация по-прежнему звучала в голове Я — Прошлой бесстрастно, может, за счет этого, фразы воспринималась как приговор, не подлежащий обжалованию.

— Хочу сбросить эту плоть, она жесткая и неудобная. Здесь нет жизни, только горящая сухость, — продолжила Я — Прошлая.

— Но они... они — семья..., — пришел задержавшийся ответ.

— Опомнись, если ты запрятан в панцирь велда, это еще не говорит о том, что ты велд. По мыслям Я — Прошлой было видно, что этому разговору уже не один день, а несколько месяцев. Прения велись с переменным успехом. Мы не раз меняли мнение, и если один проникался уверенностью на сто процентов, то другой подпитывался сомнениями, остывал и шел на попятную. Но каждый из нас все равно знал, что развязки не избежать. Меня — Прошлую сковывал редкий для этой инкарнации, и потому непривычный страх, но жажда свободы каждый раз брала верх. К тому же сила подталкивала, ее все труднее было сдерживать.

Метр за метром воздух становился плотнее, увеличивая сопротивление, его пропитывали слабо ощутимые, но какие-то ненормально острые запахи, которые мозг получал не через строго определенный орган обоняния, а прямо через всю внешнюю поверхность панциря. Выразить запахи человеческими словами не удавалось, настолько незнакомыми и непонятными они были. Я — Арине показалось, что Я — Прошлая чувствует, как пахнут солнечные лучи, причем их запах варьировался в зависимости от того, что их отражало и поглощало.

Из красноватой дымки на горизонте выплыли и стали приближаться некие объекты, то ли растения, то ли строения. Они представляли собой все те же огромные узловатые пальцы, прорезающие почву тут и там, словно чересчур редкий фантастический лес. Только эти исполины вырастали толщиной в несколько метров и высотой не ниже пятиэтажного дома, и заканчивались просторными бугристыми площадками диаметром около тридцати метров с кривыми волнистыми краями, обросшими более тонкими кожистыми 'пальцами'. Объекты походили на гигантские раскрытые куриные лапы, тянущиеся в небо.

По мере нашего движения направленные вверх ряды пальцев густели, они различались по длине и оттенкам. Все чаще пальцы заканчивались 'лапами'-площадками, некоторые высоко в небе, другие ниже, на уровне нашего полета, но на достаточно большом расстоянии от земли. Мысли Я — Прошлой, крайне редко останавливающиеся на предметах вокруг, мимоходом назвали этот абстрактный лес соединением стремлений природы и врожденных умений больших черных существ. В одно из таких существ в этой жизни воплотилась и я, дальше прятаться от сего факта не представлялось возможным. Рядом с лапами и над ними располагались все те же группки черных созданий, а вокруг кишело множество синих пузырей, они под разными углами, не сталкиваясь, взлетали вверх в соломенно-желтое пространство неба или очень медленно и плавно спускались вниз.

На этот раз ответы на возникающие вопросы Я — Арины легко вылавливались в мыслях Я — Прошлой. Это было поселение, одно из немногих на планете. Я — Прошлая думала о встречаемых соплеменниках, иногда конкретизируя, и в такие моменты возникал набор непереводимых символов. 'Скорее всего, имена', — решила Я — Арина.

Полет закончился у большой 'лапы', обрамляющие ее пальчики противно шевелились как живые, на ней неподвижно разместилось трое существ, точнее, над ней. Для Я — Арины они выглядели практически одинаково, рознил их разве что индивидуальный желтый узор панциря. Я — Прошлая же никогда бы их не перепутала — разная, хотя и в ограниченном диапазоне, температура, разный уровень (что под данным определением подразумевалось, для Я — Арины на данном этапе осталось непонятным).

Острый завис между двумя пальцами у края площадки, в упор глядя на передвигающуюся и подрагивающую синюю спайку пузырей. Он пытался поймать ее ментально, но она уворачивалась, сбрасывала воздействие и снова возвращалась к криволинейной дерганой траектории.

Кем бы мы с Даниэлем ни были в этой жизни, но летали и двигали предметы совсем не из-за нашей скрытой сущности, и, к слову сказать, не выделялись этим среди прочих, левитация и телекинез здесь являлись неотъемлемым умением для всех, связанным с ментальными возможностями мозга. Символьные размышления Я — Прошлой подсказали, что только благодаря ментальной составляющей мозга мы выживали в агрессивной атмосфере планеты. Резким перепадам температур дней и ночей и метеоритным дождям можно было противостоять физически, но от радиационных штормов (вот такой подарочек преподносило близко расположенное к планете солнце) спасала только ментальная защита. Черные существа непрерывно оборонялись с рождения и на протяжении всего существования. Каждая из особей автоматически окружала себя ментальным заслоном, выполняющим защитную функцию, но мощи одного такого заслона было не достаточно, поэтому члены группы-семьи как — бы складывали свои ментальные возможности, а семьи сбивались в большие скопления — поселения. Семьи соединяли свои ментальные щиты на манер многослойной невидимой материи, которая снижала до удовлетворительных показатели солнечной радиации вокруг особей города. Таким образом, в плане защиты поселение функционировало как единый организм.

Защитный многослойный щит растягивался вместе с удаляющимися от поселения особями, но, при этом, в областях растяжения истончался, поэтому ни при каких обстоятельствах нельзя было удалялась на большие расстояния от поселения, в противном случае щит, достигнув максимального растяжения, просто выпускал особь за свои пределы, на съедение смертоносной атмосфере. Благодаря этой же особенности щита, путешествия в одиночестве даже в пределах растяжения щита были равносильны смерти, поэтому черные существа перемещались группами, чтобы совокупности ментальных возможностей перемещающихся особей хватило для поддержания толщины щита в месте растяжения или же при необходимости мигрировали целые поселения.

У всех уровень развитости ментальных способностей был разный и для формирования семьи основополагающее значение имели четко подобранные друг к другу уровни членов семьи, так как именно от этого сочетание зависело дальнейшее функционирование защитных и не только механизмов социума. У Острого был один из нижних уровней. Я — Прошлую забавляли его вымученные попытки поймать спайку пузырей.

Молчащий лежал в воздухе под углом к площадке и неотрывно смотрел в глубину янтарного неба, ноги же не продолжали прямую линию тела, а безвольно и противоестественно свисали вниз, будто резиновые. И, наконец, тело повернулось к тому, кого Я — Прошлая называла Распределителем. Он тесно прислонился к одному из узловатых боковых пальцев лапы, и только когда мы оказались совсем близко, Я — Арина заметила, что он соединен с этим не то растением, не то строением такими же мягкими растяжимыми перемычками, какие связывали нижние конечности моих соплеменников.

В голове появился еще один 'голос', а точнее еще один символьный текст, который, Я — Прошлая точно знала, исходил не от Даниэля, а от Острого. Каждый в моей семье выражал свои мысли столь индивидуально, что при всем желании невозможно было спутать символьные 'почерки'.

— В третьем секторе светила будет огненное падение. — Я — Прошлая сразу же перенаправила сообщение Даниэлю. И вот тут кое-что прояснилось. Телепатическая фраза, предназначенная для Даниэля, устремилась опять же, не в его направлении, а напрямую к существу, срощенному с ограничительным пальцем площадки.

— Мы переполнены теплом, — последовал почти незамедлительный ответ энергетического близнеца, но пришел он снова от того, кого Я — Прошлая называла Распределителем. Оказалось, что все диалоги ведутся именно так, и никак иначе. Способ общения представлял собой что-то вроде обмена информацией в компьютерной сети с топологией звезда, мы не могли разговаривать напрямую друг с другом, только Распределитель мог получать и передавать наши безмолвные послания. В начале каждого ментального предложения выставлялся тот самый набор непонятных для Я — Арины символов, он был похож на координаты, определяющие пункт назначения для отправленной информации, хотя по факту являлся набором строго индивидуальных и неповторимых характеристик каждого члена общества. И как не встречается в природе двух абсолютно одинаковых созданий, так и не случалось ошибок в обмене информацией между черными существами. Но чем дальше находишься от Распределителя, тем хуже работает ментальное восприятие, и тем дольше задержка в передаче фраз и получении ответов.

— Красиво! — отправила Я — Прошлая Распределителю причину для Даниэля. Обратно вернулось нечто, напоминающее ощущение вымученного согласия, и это было еще интереснее — удивительно, мы умели посылать друг другу не только сухие, не снабженные интонацией телепатические предложения, но и отдельно собственные эмоции и чувства, которые, в отличие от человеческих, разнообразием не отличались.

Мы с Даниэлем присоединились к остальным, занимая часть пространства над площадкой. В поле зрения попала громадина солнца, и только тут Я — Арина поняла, что оно двигается по небосклону быстрее, чем в двадцать первом веке. Диск уже на треть закатился, играя отблесками в кожистых лапах воздушного города.

Пока горизонт доглатывал последний кусок кровавого светила, а желтое небо вокруг темнело, постепенно пряча черные тела в коричневатом сумраке, я получила еще несколько сообщений от Острого, в начале каждого из них четко выделялось слово 'Отклоненная'. 'Похоже, это мое имя', — пришла к выводу Я — Арина.

— Нужен обмен, ты же знаешь, не уходила только ты. Это необходимо, ты не можешь дальше тянуть.

Я — Отклоненная даже не повернулась к нему, продолжая смотреть на погружающийся в темноту город, выхватывая фрагменты этой привычной, и при этом такой чуждой жизнедеятельности. Вот группка на соседней лапе расступилась, прирастая к крайним пальцам. Вот синие пузыри втянулись в вершину высокого узловатого объекта — пальца из тех, что мы видели, пока летели. Вот четыре запоздавших велда спешат к своей площадке, быстро расходуя в темноте тепло, не способные уже развить хорошую скорость, их неотступно сопровождает стайка синих пузырей, отдавая накопленную солнечную энергию.

— Представляешь, как им достанется от Распределителя, — отправила Я — Отклоненная велду — Даниэлю. Ответом же Острому стали спрессованные воедино насыщенные ощущения боли и гнева, ушедшие к Распределителю. Воцарилась тишина, Острого явно осадил мой выпад, очень неприятно ощутить в себе такое переплетение эмоций, на то и было рассчитано. Это планировалось как предупреждение, в мире велдов эмоциями можно было даже покалечить, особенно сильные из них провоцировали сбои в мозговой деятельности, а в редких случаях деструктивно воздействовали на очень тонкую структуру клеток мозга.

Последующие Мысли Я — Отклоненной по этому поводу поведали о многом, Я — Арине оставалось только прислушиваться.

Велды, так называли себя создания, одним из которых родилась и я, существовали большими колониями, состоящими из маленьких стаек-семей. Семьи были ментально обособленны друг от друга, сердцевиной каждой являлся Распределитель, как объединяющее начало стаи, координатор, способный передавать ментальные слова между членами семьи. Члены разных семей не могли общаться друг с другом напрямую. Семьи объединяли Распределители, которые были открыты друг для друга, иными словами информация, доходящая до одного из Распределителей, в мгновение ока становилась доступна всем остальным. Распределители анализировали поступающую информацию и принимали глобальные решения за всю семью или если возникала необходимость сообща за все общество в целом. Их решения доводились сразу до всей стаи и не подлежали обсуждению. Они контролировали все жизненно важные области существования общества: защиту, питание, воспроизводство, ментальное развитие. Несмотря на принадлежность к биологическому виду велдов, они были как бы отдельной ветвью эволюции, имели свой отличный от обычного велда способ мышления и набор способностей.

Раз в определенный, очень длинный по меркам Я — Арины, промежуток времени, равный приблизительно восьми человеческим годам, между семьями осуществлялся своеобразный обмен. Одна из особей семьи переходила временно в другую семью, это было необходимо для нормального функционирования общества в целом, как и процесс теплового питания от кипящих лавовых струй, нечто сродни обмену энергией, очень сложный ментально-физиологический процесс. Стаи велдов таким образом на время перемешивались.

Чуть меньше восьми лет назад, по человеческим меркам, в результате такого обмена велд с сущностью Даниэля отделился от нашей семьи и присоединился к стае, обитающей в другом воздушном поселении. Я — Отклоненная даже сейчас вспомнила о том моменте с отвращением. К тому времени наша сила едва-едва пробудилась, и мы стали шаг за шагом познавать самих себя. Для проведения обмена два поселения мигрировали, приблизившись, друг к другу. Расстояние оказалось позволительным для связи между нами, так что сила не стала непреодолимым препятствием для его перехода. Тем не менее, временной промежуток в девятнадцать дней без Даниэля стал для Я — Отклоненной самым ужасным впечатлением за всю жизнь велда. Временное отделение одного из членов семьи, переносимое всеми без исключения велдами нормально, показало, что Я — Отклоненную отличает от других соплеменников не только соединяющая с Даниэлем энергия, о которой никто на планете кроме нас понятия не имел, а еще одна странная для велда особенность. Я — Арина содрогнулась, поняв, о чем думает Я — Отклоненная. При том, что существо, которым Я являлась здесь, кардинально отличалось от человека: сильное прочное тело, в химическом составе которого преобладали тяжелые металлы и полностью отсутствовала вода, высокоразвитый мозг с открытым ментальным каналом, функционирующий иначе мыслительный процесс и отсутствие речевого и слухового аппаратов, нашлась одна малость, роднящая Меня — велда со Мной — Человеком — отношение Я — Отклоненной к велду, которым родился в этой жизни Даниэль.

Семья для велда была, несомненно, важна, как единственная возможность выжить, члены семьи испытывали друг к другу одинаковое исключительно ровное чувство, аналогии для которого не было в человеческих отношениях. Весь скудный набор чувств, присущий велдам, давно был изучен, систематизирован, чувства корректировались: смягчались или усиливались Распределителями в интересах стабильности всей системы социума. Выход за пределы стандартного, разобранного по полочкам комплекта эмоций, в частности, глубокая привязанность одной особи к другой, встречался чрезвычайно редко, и это считалось ужасной аномалией. До меня за все время существования цивилизации велдов было зафиксировано только три таких случая, и каждый из них ставил социум в тупик. Я — Отклоненная стала четвертой. Причину возникновения этой эмоции так и не нашли (несмотря на то, что велды были профессионалами по части глубинного анализа любых процессов и явлений) а, следовательно, не были разработаны способы ее смягчения и устранения.

Когда Разный, так звали здесь моего энергетического близнеца, удалился, Я — Отклоненную затопила пучина хаотичной разрушительной ментальной энергии. От меня к Распределителю хлынули чувства утраты и боли, неведомые доселе, они повергли всю семью в шок. Молчащему, Острому и вновь прибывшему на место Разного члену стаи досталось по полной, их мозговую деятельность практически парализовало. Распределителей, которые были связаны друг с другом, как нейроны мозга, лихорадило от анализа моего состояния, они не могли выделить его причину, лишь незначительные отклонения в биохимических процессах тела.

С каждым днем Я — Отклоненная, не откликаясь на зов семьи, испускала телепатически все больше порций боли, постепенно переходящей в гнев, затем бессилие и апатию. Бушующие, не встречающиеся ранее эмоции, как тайфун гуляли по открытому для Распределителей ментальному эфиру. Они не успевали обрабатывать и смягчать их пагубное воздействие. И если считать все общество велдов живым организмом, что в нек